Почему Черчесов украл Рождество?

      Ни Рома, ни Миша больше не перспективные, — они просто футболисты, заявленные в Премьер-лиге больше полутора лет назад, и Игнатов назвал бы это сглазом, проклятьем, да чем угодно, но чем больше он думает про свою карьеру, про Рому, про то, кем они стали друг другу… Миша понимает, что единственное, чего он не может себе позволить просрать — Рома, смешной и иногда разочаровывающий всех остальных, который позволяет себе говорить глупости, делать глупости, хотя бы потому, что он одной глупостью заполучил младшего себе полностью.       Только Рома может предложить ему никогда не взрослеть, только Рома поощряет его поцелуями, только Рома предлагает ему переспать после экзаменов, но все их нежности и милости переросли в то, что они просто есть. Мише не хватает эмоциональной стабильности, Роме не помешало бы немного понизить планку в голове, но всё меняется, когда они остаются наедине. Всё настолько стабильно, что Миша не удивляется, когда Рома пропадает на пару суток.       У них нет договоренностей, но есть доверие, негласное согласие отношений о том, что без доверия ничего не будет. Миша понимает, что он слишком доверяется на мнение Ромы, строит свой график по Роме и не говорит ничего против, когда Рома готовит на завтрак то, что Игнатов ненавидит, или снова в машине включает Гуфа.       Миша учится на первом курсе, честно учит всё во время пандемии и сдает зачеты, хотя это уже становится уже условностью, заданной программой, которую он не хочет выполнять, но Рома обещает, что не пропадет, и Миша исполняет все, что скажет Рома, хотя сам Тугарев ненавидит учиться в том проявлении, в которой это даётся им, студентам, и школьникам. Роме нравится читать, нравится учить стихи и пересказывать их по ночам, и, если честно, иногда Миша не понимает, откуда у Ромы вообще в голове столько глупости и слова в предложения не вяжутся, если он постоянно читает.       Без Ромы Миша перестаёт спать, и это становится более ненормальным, чем их отношения в целом. На базе то душно, то жарко, то холодно, кровать неудобная, а Маслов кидает в него подушками и просит заткнуться, после чего счастливо съезжает, побрякивая ключами от однушечки, но своей. Миша улыбается без капли зависти, он рад за друга, тем более, что у Игнатова тоже есть дом, но на базе хотя бы есть люди, в отличие от места, названного домом, где Рома снова не появляется.       Миша впервые задумывается о том, что хочет семью, год назад и тщательно считает дни, томимый собственной мечтой. Он не хочет принуждать Рому к тому, чтоб вся их стабильность переросла в серьёзные отношения, и Рома закрывает глаза, надеясь, что Миша шутит, потому что оказывается, что серьезнее Рома не может: не может не пропадать, не может сказать куда, не может бросить привычное, а ещё не может даже подписаться на Мишу в любой из социальных сетей, боясь, что это привлечет к ним ненужное внимание.       Мише двадцать лет, когда он понимает, что любить кого-то — гораздо сложнее, чем любить себя, и он ужасно боится просрать Рому, настолько, что сердце сжимается трижды в надежде остановиться уже просто. Миша не впадает в депрессию, он просто не хочет играть в футбол и чтоб вокруг было много людей, хотя Маслов стоит на пороге его комнаты с Наилем немного особняком, оттого печально. Умяров ничего не говорит, потому что нечего, и хотя Паша старается говорить шепотом, не желая привлекать внимание других парней, совсем скоро Кутателадзе мелькает в проходе, не понимая, почему Миша не двигается, и единственное, чем Миша может объясниться — люди любят кого-то просто для того, чтоб было больше хорошего.       У Миши не остаётся ничего хорошего, а его двухлетние отношения не становятся серьезными. Контракт с Локомотивом, предложенный ему месяц назад, лежит на столе, и Миша на самом деле не знает, что ему делать. Очень хочется наплевать на Рому, его боязнь серьёзных отношений и видеться каждый день, но ещё больше хочется стать большой гусеницей из одеяла.       Игнатов думает, настолько много, что Рома с его умными книжками просто сосёт, и хорошего остаётся всё меньше, потому что Паша выталкивает Кутателадзе, хлопает дверью и кричит, что это ненормально; Наиль жёстко отрезает, что-то наподобие: «Это не наше дело», и Николоз, хоть и стал случайным свидетелем сцены, уточняет, несколько это связано с тем парнем из команды, где раньше играл Хвича. «Кто-то же должен в этих отношениях любить», — Миша спокоен, наверное, до такой степени, что перестаёт в один момент дышать, и радуется тому, что хотя бы умеет любить.       Он больше не перспективен, а в родном клубе ему не могут быть рады, когда он просрал все шансы, данные в аванс, удерживая себя рядом с Ромой, и будь это времена пораньше, его бы с радостью выперли из клуба, отправив в Крылья, потому что там из Спартака плавали, а ещё там теперь Макс, и стань Миша плюс один, никто бы не заметил.       Во времена такие, как сейчас, Миша может крутиться с агентами и самому решать, где ему будет удобнее продолжать карьеру, поэтому он принимает предложение генерального директора Локомотива о встрече, чувствуя одну лишь пустоту. Он третий день не интересуется, как у Ромы дела, и Роме, такое чувство, все равно, но Миша из умпряства долго стоит с генеральным директором на стадионе, наблюдает за чужой тренировкой, смотрит на нового тренера, одновременно выслушивая о том, как облегчил тому задачу и что он сам, Миша, не сможет пожалеть о том решении.       У него лицо спрятано за маской и совершенно плевать на материальную часть вопроса, но он надеется, что Рома повернётся и приглядится лишь на секунду, чтоб хоть один укор совести появился у Тугарева. Вот он, Миша, стоит здесь, потому что он настроен жертвовать своими принципами ради старшего, а Рома даже не может сказать ебучее признание в любви, лишь бы Мишу успокоить.       По возвращению на базу, снова закатывается в гусеницу и выходит ночью бегать, не отвечая на звонки родителей, лишь бы заткнуть имеющуюся пустоту и не создать новую. Ничего хорошего от него они не услышат. Крутится после бега, снова получает от Маслова подушкой, но не шипит, не сопротивляется и не засыпает.       Он хочет, как в детстве, ощутить какой-то детский восторг, импульс или вспышку, да хоть что-нибудь, даже устроил себе встряску, только это взрослая жизнь, где нет никаких покалываний в пальцах, нет спонтанных ночных звонков, нет переворота мира на триста шестьдесят градусов.       Рома не появляется по велению золотой рыбки.