Мы – кладбище

Роберт глубже спрятал ладони в карманах толстовки и сильнее ссутулил плечи. Не помогло. Дождевая капля упала ему на кончик носа. Раздражённо фыркнув, Валентино стёр её плечом. Дождь он не любил. Слишком шумно. Слишком ярко. С неба падают уже не первые, но всё ещё ленивые капли дождя. Запах городской пыли стал ощущаться острее. Забежав в первый попавшийся магазин, Робби выдохнул и откинул капюшон. Его обволокло тепло и запах книг. — Vous voulez de l'aide?¹ — прозвучал глубокий, спокойный голос. Валентино не разобрал ни слова и покачал головой, бросив короткий взгляд на продавца. Почему-то увиденное шло вразрез с образом, который подкинул мозг. Это был молодой человек, не старше Робби, с длинными волосами, небрежно собранными на затылке в хвост. На его лице бродила приветливая улыбка, совсем не такая, какую натягивают на себя обычные продавцы, боясь, что начальство лишит их премии. Он улыбался, и в его светлых глазах что-то зажигалось. — Pluie, — вновь заговорил парень, бросив взгляд в сторону окна-витрины, и продолжил выгружать книги. Роберт догадался, что он наверняка говорил про дождь. Он невольно засмотрелся, как продавец, напевая неразборчиво себе под нос, бережно перебирал книги, сидя на корточках. Робби заметил, что его коротко остриженные ногти покрыты чёрным лаком. — J'adore ce temps², — не прекращал попыток завязать беседу, юноша. Он оставил одну из коробок в покое, но не выпрямился и наградил Валентино внимательным взглядом. — Et toi ?³ Робби вновь догадался, что его о чём-то спрашивают, но на этот раз он совсем не знал, о чём именно. Продавец продолжал выжидательно смотреть на него снизу-вверх, но Роберт удивительным образом ощущал себя крошечным. — Je ne parle pas français, — проговорил Валентино. Это была самая длинная фраза, которую он смог выучить. — Английский? — Oui, — ляпнул Робби. — То есть, да. Английский мой родной. Парень улыбнулся и плавно выпрямился, мигом протянув Валентино ладонь. — Меня зовут Лука Куффен, — представился он. Рукопожатие у Луки оказалось сухим и крепким. — Роберт Валентино. Но лучше просто Робби. Куффен улыбнулся чуть шире и вновь принялся за работу. — Так что, просто Робби, нравится тебе дождь? — Полный отстой. Лука обернулся через плечо, скользнув по Валентино заинтересованным взглядом. — А солнце? Солнце Робби тоже не любил. — Не очень. Куффен тихо рассмеялся. — А ты привередлив, garçon⁴, — сказал он, отсмеявшись. — Из какого штата прибыл? Роберт нахмурился. — С чего ты взял, что я из Америки? Лука посмотрел на него несколько снисходительно. — Твой акцент. Валентино понурил плечи, плохо понимая, что мешает ему уйти. Только дождь? Рядом с книжным затерялась ещё куча подобных магазинчиков, нет, дело было не в дожде. Робби скучал по возможности поговорить с кем-то, не прибегая к помощи словаря каждые пять минут. Да, дело было именно в этом. — Орегон, — осторожно ответил Роберт и осмотрелся вокруг, потянув носом воздух. — Это очень странные книги. — Там я не был, — задумчиво откликнулся Куффен. — Книги собирала моя мать. Это её магазин. — А, понятно, — ответил Валентино. — У тебя всё в порядке? — взгляд Луки пробрал до костей. Робби растерянно почесал в затылке. — Да-да, всё нормально. Всё хорошо. Он заметил, что дождь на улице закончился. Не было никакой явной необходимости оставаться в книжном. Лука, кажется, смеялся над ним, притворяясь дружелюбным. Или же был не от мира всего. Скорее второе, нежели первое. Мысли Валентино перекатывались в голове стеклянными шариками, сталкиваясь друг о друга и разбегаясь вновь. Роберт бросил простое «Пока!», и поймал в спину вычурное «Au revoir». Не отдавая себе отчёта в действиях, Робби бросил взгляд на вывеску, на которой зловеще притаилось одно единственное слово Liberté. Словарь на сей раз ему не понадобился. Очень глупо называть книжный магазин «свободой». Или нет? Избавившись от лишних мыслей, Роберт зашагал домой. * Не было ничего дурного в том, чтобы исполнить мечту любимого человека. Но вот если этого человека уже нет с тобой, то исполнение становится невыносимым. Поначалу Робби бесцельно бродил по городу, таская с собой два сокровища: гитару, надёжно схороненную в чехле, и рюкзак, который сам по себе особой ценности не представлял, но вот внутри находилось то, что работник крематория выдал вместе с одеждой. Всё, что осталось от Мэйбл Пайнс: радужный свитер в котором её отпевали и кучка пепла, позже пересыпанного в деревянную шкатулку. Нет. Нет! На самом деле осталось гораздо больше. Мэйбл живёт у него в комнате: в дурацком плюшевом слоне, которого она ему подарила просто так, в сваленных как попало тетрадях со стихами, из которых Робби потом делал песни, (и в них она умудрилась остаться!), и в его снах, где она приходит к нему как ни в чём не бывало и нахлобучивает ему на голову венок из васильков. Мэйбл наверняка теперь где-то в облачном царстве, о котором она постоянно писала, с единорогами и летающими дельфинами. А звонкий смех Пайнс бродит по лесам, что окружили их захудалый городишко, пугая несуразных птиц. Такие люди, как она, никогда не умирают взаправду, ведь так? Просто их тела истончаются, неспособные справиться с уймой света. От Мэйбл осталась память, понимание, что означает быть счастливым. Это то, за что Валентино цепляется. Не за горькие воспоминания о месяцах болезни, пролетевших, как минуты; не за умиротворённое выражение её лица в катафалке, не за пригорошню пепла. Об этой части связанного с Мэйбл, он силится забыть, вытеснить из памяти. Робби споткнулся о развязавшиеся шнурки и присел, принявшись неслушающимися пальцами исправлять эту досадную помеху. Перед глазами все стало немного нечётким. Валентино вытер их рукавом, злясь на глупую погоду. На небе меж тем нерешительно, опасливо, проглядывал кусочек солнца.