Мы – кладбище

Привет, малявка, как дела? Надеюсь, что там, в невесомости, тебя ничто не тревожит. Что бы ты делала, оказавшись в этом несуразном городе, в Париже… Все почему-то называют его столицей любви, для меня это столица напыщенных индюков и мостовых, загаженных голубиных дерьмом. Прости. Так как здесь жить? Я понятия не имею, что бы ты делала. Что бы мы делали. Я неудачник, Мэйбл. Самый редкостный из всех. Из окна комнаты, что я снимаю, не видно Эйфелевой башни. И хорошо. Я нахожу её ужасно уродливой. Возможно, будь ты рядом со мной, я сумел бы найти в ней хоть что-то симпатичное, но Я играю по ночам в этих жутких дырах, куда стекается весь неспящий, пьяный сброд. Но что-то держит меня здесь. Я пишу стихи и курю в два раза чаще. Я несчастлив. Меня всё бесит. И я не понимаю, почему продолжаю писать это. P.S: французский ломает мой язык. И последнюю извилину в мозгу. Робби вздохнул и положил подбородок на вытянутую на столе руку, держа в пальцах лист бумаги. У него таких набралось порядочно. И по-хорошему, надо бы сжечь, но что-то останавливало. Валентино пальцами свободной руки зарылся в мокрые после душа волосы, всерьёз раздумывая над тем, стоит ли приписать в углу письма «С любовью, Робби» или Мэйбл поймёт, что ему подобное даже в мыслях произносить противно. Впрочем, если такая мелочь смогла бы вернуть её с того света, он бы написал эту глупую, сентиментальную чушь тысячу раз подряд. Внизу послышалась возня, перемешанная с руганью. Роберт усвоил пару французских ругательств, и спокойно мог отличить их на слух. «У Сабрины вновь пропадает это её пресловутое чувство слога», — догадался Робби и вложил написанное между страниц самоучителя, купленного на первые вырученные с выступлений деньги. Мадемуазель Ренкомпри была хозяйкой этой небольшой квартиры, находящейся совсем рядом с историческим центром. Возможно, и квартира была исторической, Робби не задумывался. Сабрина зарабатывала на жизнь писательством, а ещё она читала лекции в университете. Валентино никогда не вдавался в подробности, почти всякий раз когда хозяйка дома принималась трепаться о своей жизни, то и дело переходя на французский, Робби отключал слух. Иногда он и сам спускался к ней, без всякой надобности, просто нуждаясь не в собеседнике, но в свободных ушах. Живые люди Робби пугали, но Сабрина была исключением. Её волосы оттенка ржавой осени, наводили на мысли о старой подруге, из его родного города, как и способность свободно говорить на английском, аккуратно обкатывая согласные, совсем на британский манер. У Ренкомпри, бабушка, кажется, по линии отца, англичанка. Робби даже имел возможность пообщаться с ней. Она грезила открыть своё дело, из побуждений занять голову хоть чем-то, помимо своей старости. Но никак не могла решить, чем именно хочет заняться. Дороти Ренкомпри обладала рядом причуд, которые её внучка по всей видимости и унаследовала. Однажды Валентино спустился на кухню, выпить воды, и застал Сабрину, вылезающей из окна. — Хочу проверить, насколько это легко! – выкрикнула она, вываливаясь наружу, благо, падать было всего ничего. На этот раз Робби слышал, как по лестнице то и дело раздаются шаги: сначала наверх, а потом вниз. Туда-сюда. Не выдержав, Валентино выскочил из комнаты. — Ну? – резко спросил он. Сабрина преодолела последние две ступени и остановилась напротив Роберта, раскачиваясь с носка на пятку. Глаза её, серо-зелёные, выражали отчаяние. Несмотря на тёплую майскую ночь, Ренкомпри была одета в тёплое пальто, что явно было ей велико. — Не знаешь ли синоним к слову «бесконечный»? Роберт нахмурился, постучал длинными пальцами по дверному косяку. — Вечный? Нескончаемый? — Хм, да, всё звучит одинаково паршиво, — Сабрина взъерошила и без того растрёпанные волосы. — Беспредельный, необозримый, — принялся перечислять Валентино. — Нетленный, бессмертный. Он запнулся на последних словах, тут же понадеявшись, что Ренкомпри ничего не заметила. — Беспредельно… Бес-пре-дель-но, — проговорила она, пробуя слово на вкус. — Сойдёт. Спасибо, Роб. — Я не Роб! — Оу, ну да, ну да, — закачала головой Сабрина, ничуть не раскаявшись. — Почему ты так вырядилась? — без особого интереса поинтересовался Валентино. Сабрина растерянно поглядела на своё пальто, а потом пожала плечами. — Я пишу голой, и когда шла к тебе за советом, взяла первую попавшуюся вещь с вешалки. — Ясно, — бесцветным голосом проговорил Роберт и тут же скрылся в своей комнате, аккуратно затворив дверь. — Мы живём в свободной стране! — донеслось вслед, но Валентино уже не слушал. В его комнате стоял пузатый комод со старинным зеркалом в замысловатой раме: впервые показывая квартиру и его будущую комнату, Сабрина с гордостью продемонстрировала трюмо, купленное на блошином рынке. Роберт стащил через голову футболку и устроившись перед зеркалом, принялся накладывать грим. В голове вертелись строчки песен, которые ему предстояло исполнять, и идиотские синонимы к слову «Бесконечный». Какая же это чушь! Валентино сгорбился, старательно подводя нижнее веко, волосы, заметно отросшие со времён смерти Мэйбл, почти высохли и разметались по белым плечам; позвоночник выпирал отчётливо, словно норовя вырваться наружу, вслед за торчащими рёбрами. Робби с неудовольствием осмотрел своё бледное лицо, ненавистный нос с горбинкой, высокие скулы… Постарался перестать хмуриться, но получилось карикатурное выражение удивления. Сгребя косметику обратно в ящик, Валентино отправился одеваться, проклиная каждую минуту своего существования. Выступать он не хотел. Наблюдать с крошечной сцены за двигающимися в темноте силуэтами на танцполе, пытаться разобрать, что орёт ему на ухо Джаггед Стоун со своим бостонским акцентом... Робби хотел засесть за написание стихов и никого не видеть. Не разговаривать. В Париже это было непросто. Французы – народ говорливый. В квадрате окна небо наливалось вечерней синевой, такой, какая может быть только в середине мая. К весне Робби был равнодушен. Мэйбл обожала пору цветения, и тёплые ночи, и даже дожди, с грозами и без, она подставляла под льющуюся с неба воду руки и улыбчивое лицо с таким же восторгом, как если бы это были солнечные лучи. Всё ей было нипочём. Пайнс никогда не подхватывала простуд. Поэтому строгий, лаконичный диагноз «Лейкемия», стал полной неожиданностью для всех, кто хоть немного знал Мэйбл. Мэйбл не проронила ни слезинки. Она продолжала радоваться каждому дню, но на сей раз более осторожно, внимательно, словно стараясь не получить от последних дней жизни всё, а напротив – раздать. Робби досталось больше, чем кому-либо: её любовь. И ему было категорически мало. Идея быть любимым умерла где-то там, в штате Орегон, в день, когда с высоких клёнов готовился упасть красный лист, а на небе суетились неспокойные тучи; в больничной палате, где ярко-жёлтые стены навевали чувство глубокой безысходности. Роберт заливался слезами, размазывая тушь и подводку по лицу, оставлял чёрные разводы на её холодной коже, и всё казалось ему, что малявка Пайнс глупо, жестоко шутит. Вот-вот откроет глаза, коньячные и большие; посмотрит на него хитро так, но в то же время нежно, и рассмеётся. Но секунды перетекали в минуты, а Мэйбл оставалась мёртвой. Осознание, окончательное и оттого самое горькое, беспощадно вонзилось острыми зубами, и дальше Роберт почти ничего толком не помнил. Он много и грязно матерился, разбил какую-то хреновину в палате, и вмазал по лицу одному из санитаров, прибежавших вывести его куда подальше. Валентино предпочёл бы, сто раз предпочёл, быть отвергнутым Мэйбл, стать для неё никем, но лишь бы она продолжала жить. Мир нуждался в ней. Без неё тот был уродливым, глупым, бесполезным. Только ли мир? Робби схватил гитару, засунул между губ сигарету и быстрым шагом покинул дом. На улице он сделал первую затяжку, одновременно отсчитывая мелочь на трамвай. Не хватало двух центов, и Валентино понял, что сегодня он идёт пешком. * Джаггед налажал с нотами в своей партии, Айван постоянно ронял палочки, а у самого Робби были проблемы с усилителем. Только у их басистки, Джулеки, всё прошло гладко. Но толку от этого... (Да кто вообще замечает этих басистов?) Выступление вышло вялым, нерасторопным. Но толпа нетрезвых, танцующих под их песни молодых людей, ничего не замечала. Роберт ловко избежал болтовни с Джаггедом, и минуя эпицентр шумного веселья, проскользнул к чёрному выходу. Улица встретила его свежестью ветра со стороны Сены, парадоксальным образом смешавшейся с затхлой вонью закоулка. Робби замешкался, задымил очередной сигаретой и упустил момент, когда к нему присоединились трое парней. Они перешучивались между собой, постепенно смыкая круг. Валентино выдохнул дым, пытаясь уловить в их громкой речи хоть что-то знакомое. — Hé, toi, pédé! — наиболее активный из троицы, обратился к нему, подходя совсем близко. — Salope. Робби не понравился его тон, как и блуждающая по небритому лицу улыбка. Да и услышанное в его адрес носило ничуть не добрый характер. — Quoi, tu te tais, crétin?¹ — он несильно толкнул Валентино. Остальные противно заржали, находя происходившее очень забавным. Роберт процедил сквозь зубы недоброе словечко на своём родном, которое, впрочем, мигом стёрло с лица француза ухмылку. Он схватил Валентино за шиворот, обдав запахом пива и дешёвого одеколона. — Répète, enfoiré². Роберт нахально улыбнулся и вдавил недокуренную сигарету в чужую руку. Крик и последовавшая за этим ругань, лишь придали Робби сил. Почувствовав свободу, и не желая терять ни секунды, Валентино бросился наутёк, так быстро, как только можно бежать с гитарой за спиной. Несмотря на всю серьёзность ситуации, Робби впервые за долгое время почувствовал себя... Правильно. Звуки погони заставляли передвигать ноги быстрее, пока перед взором Роберта не вырос высокий забор. Удостоверившись, что залезть он успеет, бегали французские выродки совсем неважно, Робби уже поставил ногу на самую нижнюю перекладину, когда раздался знакомый голос: — Что ты делаешь? Роберт от неожиданности чуть было не упал. — Убегаю, — выплюнул он. Лука с видом буддистского монаха посмотрел на приближающихся парней. — Чем ты их так взбесил? — криво улыбнувшись, поинтересовался Куффен. Роберт взгромоздился на забор и пожал плечами. Сердце билось быстро, заставляя проникнуться отвратительным чувством собственной жизни. Вот оно: Валентино ощущал себя настоящим, живым. Лука вышел из тени, Робби успел заметить, что на его губах продолжала играть улыбка. — Amis, ne faisons pas de bruit³, — проговорил он, остановившимся напротив молодым людям. Те, по неведомой Валентино причине, внимательно слушали его, шумно дыша после бега. — Cette tapette !³ — воскликул тот самый заводила, взмахнув рукой. Робби не видел выражения лица Луки, но ему всё сложнее было сдерживать смех, рвущийся наружу. Лука приблизился к разозлённому парню и что-то быстро, тихим голосом, сказал ему. Валентино заметил, что на лицах троих поселилось недоумение, заводила стёр пот со лба и кивнул своим приятелям, после чего они развернулись и медленно удалились. — Что ты им наплёл? — подозрительно прищурившись, протянул Робби. — Если слезешь, скажу. Фыркнув, Роберт спрыгнул на землю, гитара за спиной больно ударила его по копчику. «Заслуженно», — поморщившись, подумал Робби. — Сказал им, что ты агент ФБР под прикрытием. — И они поверили? — протянул Валентино, глядя ушедшей достаточно далеко троице вслед. — Конечно, — легко подтвердил Куффен и неожиданно рассмеялся. — Ты видел их зрачки? Они обдолбаны. — Я особо не присматривался, — шмыгнул носом Валентино и поправил ремень чехла. — Что ты здесь делал? — он окинул Луку подозрительным взглядом. Куффен указал кивком на весёленький контейнер, ненавистного жёлтого цвета, впрочем, в темноте, тот казался почти белым. — Я вышел выбросить мусор. Роберта осенило: он вновь оказался рядом со странным книжным магазином. — Ну это... Спасибо, короче, — стушевавшись под открытым взглядом Куффена, неохотно промолвил Валентино. — Ты музыкант, — спокойно констатировал Лука с особым благоговением, явно намекая на гитару за спиной Валентино. — Типо того, — пробормотал он. Времена, когда он кичился своим хобби, давно канули в лету. — Тогда приходи, у нас есть пластинки. И струны. — Струны? — переспросил чуть удивлённо Робби. Лука лишь пожал плечами, улыбнувшись своей совершенно невыносимой улыбкой и грациозно махнул рукой. — Увидимся. Насвистывая какую-то мелодию, Куффен завернул в неосвещённый проулок и скрылся из виду, словно подобная ситуация была для него самой обыкновенной. «Совсем сумасшедший», — подумал Робби, ненароком вспомнив, что примерно также поначалу решил насчёт Мэйбл. Сравнение вышло неуместным и глупым.