Мы – кладбище

Если постоянно трогать ранку, сдирать пластырь, ковырять корочку, то заживёт она не скоро. Робби вертит между пальцев ручку, ищет новые слова, те, что ещё можно вплести в письмо. Машинально на полях пишет что-то одно, повторяющееся из слова в слово, четыре буквы, выведенных в задумчивости. Я больше не живу той осенью. Курю чуть реже, и меня почти ничего не бесит. Во всяком случае, бесы эти ручные, смешные. По полям листа насмешливо глядит, повторенное больше десяти раз одно единственное имя. Робби почему-то даже не стыдно. Внутри меня майские дожди и нежно-насмешливый взгляд циановых глаз. Мэйбл и впрямь всегда будет его частью, но частью прошлого. Память о ней отдаёт почти выветрившимся запахом клубники: на место остервенелой скорби приходит светлая грусть. Робби почти не вспоминает о ней — так, мимолётно. Не просто свести шрамы, да и чёрт бы с ними, главное, что не болят. Валентино куда чаще вспоминает кого-то другого: чувство благодарности сладким вином разливается по венам. Робби осеняет идея: он оставляет недописанное на столе, ручка скатывается по столу и падает на пол. Валентино находит Ренкомпри внизу, поливающей лимонное дерево. — Сабрина! Мне нужна твоя помощь. * Выходные Лука возненавидел. Слово, пожалуй, черезчур громкое, но вообразить, когда бы ещё время тянулось ниточкой с заколдованного веретена — Куффен не мог. Даже в школе, во время нудных уроков, оно пролетало стремительней. На выходных не было музыки. (И Робби, стало быть, тоже) Лука чувствовал себя лишним в компании остальных участников группы, а навязывать свое общение Валентино ему было страшно. Поэтому Куффен бродил по закрытому для посетителей книжному, читал какую-нибудь английскую поэзию, заучивая особенно удачные строки наизусть (вдруг выпадет случай?). А тоска заевшей пластинкой твердила всё одно, на свой лад. В один из таких вечеров Лука зачитывался Хью Оденом, не сильно впечатляясь, но всё же с любопытством. Мучительность неопределённого ожидания в такие мгновения пряталась в самый тёмный угол и не показывалась. Луку прервал настойчивый стук во входные двери. Сердце чуть подпрыгнуло в груди, и Куффен впопыхах, впечатался плечом в книжную полку. Боли он почти не ощутил, бросившись сразу к дверям. — Ага! — на него смотрела пожилая дама с тростью, на которую она опиралась. — Вы, должно быть, месье Куффен? — Да, просто Лука, — вежливо поправил он её и пропустил женщину внутрь, заинтригованный. — Дороти Ренкомпри, — дама протянула Куффену руку, её рукопожатие оказалось на удивление крепким. — Вы ещё не нашли никого, кому передать дело? Дороти сняла с головы широкополую шляпу, белые, будто вата, волосы были заплетены в две косы. Она деловито оглядела помещение и вернула цепкий взгляд к Луке. — Интересуетесь английской поэзией? — она прищурилась, кивнув на томик, что Куффен продолжал держать в руках. — Да, я нахожу это интересным, — скромно отозвался он и положил книгу на прикассовую зону. — Так что насчёт магазина? — Ренкомпри скрежетнула концом трости по полу и вновь более придирчиво осмотрела зал. — Я никого не нашёл, — отчего-то пристыженно ответил Лука. — Отлично, — мадам Ренкомпри качнула головой. — Я, видите ли, люблю книги. И всегда мечтала вести свой бизнес. Лука неловко улыбнулся. — Вы, наверное, знакомы с моей внучкой, — Дороти гордо приосанилась. — Она писатель. Куффен неуверенно кивнул. — Сабрина мне о вас и рассказала, — продолжила Дороти. — У меня есть знакомый юрист, он поможет нам всё оформить. Так что, вы согласны? — Сабрина? — Лука вдруг вспомнил, что именно так зовут чудаковатую девушку, что сдаёт комнату Робби. — А откуда она узнала? Я ей не говорил, то есть, я конечно, ничего не имею против. — Ваш приятель музыкант ей и сказал, — ответила Ренкомпри таким тоном, будто это было прописной истиной. — Презабавный юноша, между прочим, хоть и американец. — она осеклась, видимо уловив в лице Куффена странную перемену. — Так что насчёт сделки, Лука? — Ах, да, конечно, — он опомнился. — Да, я согласен. Дороти благосклонно улыбнулась и вновь нахлобучила шляпу. — Вот и славно. — Только у меня есть одна небольшая просьба, — быстро произнёс Лука. — Разумеется, — Дороти выжидательно уставилась на него. — Я бы хотел, чтобы название осталось прежним, — мягко попросил Лука. — Видите ли, для моей матери это имело большое значение. — Не волнуйся, — Ренкомпри светло улыбнулась. — Название мне тоже нравится. * Лука блуждает в тумане, тонком и сизом, он пахнет ладаном. А ладан пахнет Робби. Лука ищет кого-то, но раз за разом натыкается на безучастные надгробия. Вокруг совсем тихо. Только где-то тревожно кричит ворон. Куффен прислушивается, глядит по сторонам, ему не страшно, но неуютно. Туман сгущается на горизонте. Ворон пролетает с карканьем совсем рядом. Он усаживается на покосившийся камень и наклоняет голову, блестя глазами-бусинами. Лука продолжает идти, осторожно, будто опасаясь потревожить спящих. — Ха, не думал, что ты появишься, — протягивает Робби, беззаботно сидящий на одном из надгробий. Между длинных пальцев тлеет сигарета. Он гротескно худ и бледен, будто вышел из какой-нибудь кинокартины Бёртона. — Что мы здесь делаем? — интересуется Куффен, обводя рукой кладбище. Роберт смотрит на него задумчиво. — Это похороны, — отвечает он и затягивается. Дым от сигареты призраком сливается с туманом. Ворон пролетает над ними, расправив крылья. Куффен успевает заметить в его клюве что-то странное… Птица вскрикивает и роняет в руки Валентино два терновых венка. Лука смеётся, когда Робби протягивает ему один, по белым пальцам сбегает весёлым ручьём кровь. — А распятия здесь не найдётся? — продолжает глумиться Куффен, всё же не находя в себе сил отшатнуться, когда Робби надевает ему колючий венок на голову, бережно так. Только это не помогает, виски всё равно прожигает болью. Робби отходит, будто любуясь. Он выдыхает дым ему в лицо и бросая окурок в сухую траву, целует Луку. Они причащаются кровью друг друга, и когда где-то вдали надрывно звонит колокол, наступает утро. * Робби в мыслях своих потерялся, ушёл по совсем неприметной среди высокой степной травы, тропинке, вглубь леса, а искать некому. В ушах затихал минувший шум отгремевшего концерта, глаза устало буравили пустым взглядом черноту дворов, пахнущую ночной сыростью. Подошвы кед порой совсем с печальным звуком проезжались по асфальту, а Валентино вздыхал: тишина по каплям собиралась вокруг, оседала, немилосердная и дотошная. Роберт вдруг остановился, вглядываясь в арочный проём между домами, оттуда виднелась набережная, и ветер дышал речным воздухом. Сигарета замерла между губ, чуть дрогнув, когда Робби, усмехнулся, пытаясь отыскать зажигалку. Тишина полоснула по ушам и сгорела в пламени, протянутом чьей-то доброй рукой. Мысленный лес Валентино тоже занялся в пурпурном огне. Стало быть, его нашли. — Спасибо, — бросил Робби, затянувшись, и поднял взгляд на Луку. Над их головами разрезал ночной бархат неба самолёт. — Не за что, — напряжённо звенящим голосом, в котором умирали остатки спокойствия, отозвался Куффен. Робби поразился. Никогда ему не доводилось видеть в его лице подобное. Ни следа пофигистичного спокойствия, столь привычного, что казалось неизменным. Лука не выглядел, впрочем, и меланхоличным, что иной раз можно было заметить, пусть и далеко не всякому. Робби видел безумие, волнительный трепет, в лучистых глазах, что в полутьме отдавали потусторонним синим, отражались блики сгорающего леса. «Чёрт с ним», — подумал Робби. — Я должен тебя поблагодарить, — Лука будто насилу проталкивал слова. Избегал прямого взгляда с Валентино, но то и дело жадно всматривался в него. — Я продал «Либерти» мадам Ренкомпри. — Здорово, — тут же ответил Робби. — Очень круто, я правда рад. Куффен усмехнулся, отвернув голову. — Иногда мне кажется, что я себе всё придумываю. Но твои действия, Робби, они… Неоднозначны. Лука говорил тихо, но в голосе его различалась чувственность, готовая в любой случайный миг, вырваться наружу и устроить теракт. Робби щелчком сбил пепел с кончика сигареты, внутри него буквы плавились и превращались в часть ушедшего. — Я хотел помочь, — проговорил он, и немного подумав, наблюдая за тем, как вздрагивают плечи Куффена, добавил. — Не совсем как другу. Лука медленно обернулся к нему, тонкие губы дрогнули, красиво очерченные брови легли у переносицы. — Как мне это понимать? За дымом слов, пропахших недоумением, танцует последнее пламя догорающего костра. — Ну, допустим, я полюбил дождь, — проговорил Робби. Лука растерялся, словно услышал шутку, но не понял на каком моменте нужно было смеяться. Валентино срезал последние дюймы опостылевшего расстояния. Их длинные тени соединились воедино. Робби выдохнул дым от последней затяжки и выбросил окурок дотлевать на землю. И украл так и не слетевший с губ Луки вопрос. Целовать его было чертовски правильно. Дождь тушит пожары. Лечит язвы на теле земном. И леса улыбаются, шумят, кронами деревьев смеясь. Для Валентино всё оказалось простым: Лука жизнеутверждающе хорошо подходил под его сердце. И руки у Куффена тёплые, терпеливые. А дождь извечно противостоит огню. И смывает имена с надгробий. И пока в мыслях Робби сочиняются стихи сами собой, Лука уже к каждому написал музыку. А любовь капризное растение, в особых случаях расцветёт, если строго поливать каждое полнолуние слезами и удобрять почву трупами. * Робби любит дождь и больше не пишет письма для мёртвых. Когда Лука обнимает его, становится предельно ясно, что их место среди живых. Не было ни одного раза, чтобы мёртвые создавали кладбища для живых. Так уж принято, мы снимаем с себя часть ответственности, увековечивая почивших в своём сердце. Лука точно знает, что у них с Робби много общего, начиная с общего некрополя, заканчивая любовью к дождю… И не только. Про них обоих можно сказать: эти двое так удачно нашлись, что в друг друге и потерялись.