Сапфиры

Трясущимися руками Дик развернул рюкзак замком к себе, расстегнул молнию — звук показался ему слишком громким, хотя в помещении было несколько человек — и вынул из объятий обшитого скользкой тканью поролона своё сокровище: «Кэнон Марк 3». Родители были в шоке, когда он попросил его вместо машины. Впрочем, учился Дик на бюджете, поэтому деньги, сэкономленные на случай полного отсутствия у него таланта к наукам, семья пустила на ремонт дома. А он смог спокойно закончить учебу, не имея никакого таланта в науках, лишь усидчивость или, лучше сказать, — упрямство. По мнению самого Дика, талант у него был. И именно для превращения этого таланта в способ заработка ему был необходим хороший фотоаппарат. Над ухом хмыкнули. Мужчину, ухмылявшегося его «Марку 3», Дик не знал, он не был здесь главным, а значит и его хмыканье можно было стерпеть. Хотя это и не значило, что стерпеть было легко. Да, это не самый дорогой фотоаппарат. Но только его он смог себе позволить. И на него делал приличные снимки, которые покупали журналы, которые оказались на нескольких выставках и из-за которых его пригласили сюда поработать. «Сюда». Дик так и называл приглашение в большой город — поездкой «сюда». Он боялся признаться себе, что сегодня вышел из хостела на час раньше разумного, лишь бы не заблудиться, доехал по правильной ветке метро до конечной, с грехом пополам объяснив кассирше на входе в исторический парк, что он фотограф, чтобы позже войти в красивую усадьбу и увидеть, как там, среди мебели и колонн, расставляют оборудование, протягивают кабели, раскладывают штативы, треноги, хлопают раскрывающимися софтбоксами. Настоящая работа. Дик трясущимися руками до щелчка прикрутил к телу фотоаппарата объектив. А потом услышал смех. Мужской, бархатный, усталый смех. — Переоденусь здесь, давай сюда рубашку. Дик медленно повернулся и увидел, как Рокэ Алва, звезда глянцевых обложек, а попутно — и инстаграма, стягивает через голову футболку, а потом ныряет в черную шелковую рубашку. — Правильно. Девочки еще час проведут со стилистами, а мы пока с тобой разогреемся. У тебя природная красота. Постановщик похлопал Рокэ Алву по щеке, и тот, красуясь, оскалил ровные белые зубы. Фамилия режиссера была Джентиле. Все обращались к нему «сеньор». Интересно, подумал Дик, Алва тоже «сеньор»? Или «мистер»? На Дика накатила паника. Тем временем за Алвой тоже прибежал стилист и начал хлопотать над его блестящими черными волосами, слегка встрепанными после переодевания. Затем стилист, опустив руку в карман передника и достав плоский футляр, смешал на ребре ладони какое-то средство — Дик, увы, не разбирался в косметике — и нанес смесь Алве под глаза. Тот терпел, устремив синие очи в потолок, дал поправить тон пальцем, рассмотреть себя и отпустить уже на площадку. Так странно… Все модели, которых Дик раньше снимал, были под два метра ростом, в отличие от них этот мужчина был компактным, да и, скажем, не самым молодым. Но от него невозможно было отвести взгляд. Просто невозможно. Наверное, поэтому у него полмиллиона подписчиков, решил Дик. И глянец с ним раскупают, несмотря на то, что бумажные журналы становятся уже неактуальными. Наверное, чтобы на стену себе повесить. Боже, Дик должен был так его сфотографировать, чтобы снимок вышел не хуже… нет, он должен стать лучше всех предыдущих! Съемка планировалась в типично средиземноморском антураже: фрукты, дорогое марочное вино (по этикетке безалкогольное — продукты с градусом для рекламы запрещены) и — драгоценности. Журнал рекламировал только товары сегмента «лакшери». Рокэ Алву усадили на софу, и темные джинсы облепили его бедра, натянулись тонкими складками в паху. Дик, соединяющий свою камеру с системой вспышек, смотрел на то, как модель устраивается, прикидывая, не попросить ли его закинуть ноги на подлокотник. Джентиле смеялся, устанавливая на мраморном столике рядом композицию из бокалов и фруктов. — Проверь, всё ли работает, — раздалось у Дика над ухом. Это был Дюпон. «Мсье» Дюпон. Именно он заключил с Диком контракт. Ловко перешагнув через кабели, он подошел к Алве и сеньору Джентиле, неся перед собой плоскую коробку, обтянутую черным бархатом. — О, они всё-таки согласились! – у постановщика загорелись глаза. Алва подобрался и спросил: «Что это?», но его в четыре руки усадили на место, чтобы не портил композицию. — Ожерелье! Теперь будут продавать его реплику. А нам выдали оригинал — настоящие сапфиры, ты только посмотри! — Снова женское? — рассмеялся Алва, и в уголках рта у него обозначились тонкие морщинки. Они показались Дику невероятно красивыми. — Унисекс! — оскорбился Дюпон, чья манера одеваться очень смущала Дика первые несколько дней в городе. Черные брови Алвы скептически изогнулись, но он позволил себя украсить, и, кажется, ему даже понравилось, как ожерелье с крупными синими камнями смотрится у него на груди. Он поискал глазами зеркало, но нашел лишь Дика, посмотревшего на него в ответ, и приветливо улыбнулся. — О, у нас свежая кровь? В ушах у Дика застучало. Это кровь. Буйная юношеская кровь, грохоча, бежала по венам и била в голову. Комната вытянулась. Это была уже не комната, а длинный темный коридор. В конце его стоял Алва и улыбался Дику. На Алве был камзол черный, как ночь, как вороново крыло, на груди сияли звездами сапфиры в серебре. Он улыбался. Гул голосов официального приема и музыка не достигали коридора, было очень тихо — Алва тоже молчал. Дик… Он же не сам подошел к нему? Руки Алвы обтягивали перчатки. Он был невысок, но очень силен. От него пахло вязким красным виноградом, а от волос — почему-то морем. Эти волосы накрыли Дика, когда он попытался слиться с портьерой и провалиться к Леворукому, только чтобы не чувствовать это. Разъедающую ненависть и безумное желание. Дику было больно, жарко, туго и хорошо. Больно, потому что непривычно, и больно, потому что сердце тянуло от неправильности и невозможности. Но Алва шептал ему, что молодая кровь всё стерпит. Он же прекрасно знал, что делает. Он даже доставлял удовольствие онемевшему оруженосцу, не снимая перчаток. Не только себя удовлетворял, вбиваясь бедрами глубже и резче — думал о нем, о его трепещущем сердечке. Грехопадение. Так нельзя. Это было бесчестно по отношению к отцу, к его героизму, к его… памяти. Но как же это было приятно. Особенно когда Алва развернул его к себе лицом, закинул ногу Дика себе на поясницу и взял его как девку. …Где же брюки? Он же голый. Голый. Его спина скользила по черному шелку, и не было уже никаких сапфировых огней и черного, неуместного для дворца камзола… Черного, словно для похорон. — Ричард, вы меня слышите? Кабели и черные матовые основания штативов появились перед глазами. Кто-то держал его за плечо. «Марк 3» висел на ремне на шее, больно ее оттягивая. Рокэ Алва держал ножку опасно наклонившегося софтбокса. Дику было туго в штанах, хотя джинсы у него были далеко не такие узкие, как у Алвы. — Простите, я… Мне срочно надо… позвонить! — Дик, ты в порядке? — Вот это он припустил! Пятясь к двери, бледный как полотно Ричард не сводил глаз с улыбающегося Рокэ Алвы. В животе скручивался противный комок. Этот человек убил его отца! Этому человеку нельзя доверять! Этого никогда не было... С трудом найдя по указателям путь в туалет, Дик ввалился в помещение, которое было когда-то, наверное, частью усадебной кухни. Его встретили потолки, выгнутые аркой, узкое окно в дальней стене, лампы дневного света и зеркала, прикрученные прямо к штукатурке. Вода, впрочем, была. Он поплескал ей себе в лицо, чтобы успокоиться. А потом вытащил телефон из кармана и набрал номер отца. Потянулись долгие гудки, а потом знакомый голос произнес: — Дик? Ты чего? Давно не звонил… — Пап? — Сын, что-то случилось? – в сипловатом отцовском голосе зазвучало беспокойство. — Ты же не… не был убит на дуэли с Алвой? — Какой дуэли?.. — Надор, круг Скал, триста… — Дик, ты пьян? — Я? Нет. Нет, я трезвый. Я вообще-то на работе. — Знаю я твою работу! Будь осторожен. Слышишь, Дик, это же большой город, они ведь бывают очень изобретательны. Могут что-то подсыпать или подлить. — Они? Кто — они? — Ну… — отец замялся, — ты у нас мальчик симпатичный, мало ли кому приглянешься из… этих! — Эд! — прозвучал голос мамы на заднем плане, — тебе в кои-то веки позвонил Дик, а ты его взялся отчитывать? Дай мне трубку. — Не надо, пап, всё нормально! Маму поцелуй, а мне надо идти, там съемка вовсю! Отец не успел ничего сказать — Дик сбросил вызов и поставил телефон на беззвучный, чтобы возможные звонки не отвлекали его от процесса. Нужно было возвращаться. Телефон в его руках казался таким реальным. Но пять минут назад ощущение чужих рук на теле казались реальнее, как и острое понимание того, что он принадлежит герцогу Алве, это его работа и, одновременно - его обязанность человека чести. Хотя служил он человеку абсолютно бесчестному… Да Дик же видит этого Алву впервые в жизни! Не считая того же глянца и инстаграма. Его же выпрут к бабушке Леворукого с этой работы, если он срочно не вернется и не начнет щелкать затвором. Когда он вернулся в зал, на него накатило острое чувство того, что он здесь новенький и не подходит всему этому лоску и пафосу, не подходит — но очень хочет подходить. Его хлопнули по плечу. Фотоаппарат ждал на столе. Дюпон делал полароиды. А потом Рокэ Алва повернул к нему голову и улыбнулся. — Дадим молодой крови еще один шанс?