Прости меня, Господи
8 декабря 2020 г., 17:17
***
Мы никогда друг друга не забудем, но никогда друг друга не вернем.
***
Лёгкие порывы ветера заставляли трепетать недавно завязавшиеся колосья. Бесконечное желтое поле, где не было даже маленького просвета обычной лужайки земли, плавно покачивалось от еле заметных дуновений. Наблюдая за переливающимися обжинками, девочка, стоящая недалеко на холме, начала радостно улыбаться. Прохлада вперемешку с термическим потоком дарила её телу приятные ощущения, вызывая табун мурашек и развеивая тонкую ткань платья. Не долго думая юница сорвалась с места; не смотря себе под ноги, не видя перед собой дороги, маленькая пятилетняя девчушка бежала вперёд. Надежда и радость, которые недавно царили у неё на лице, постепенно сменялись на глубокий стах, который с каждым её шагом всё сильнее заполнял маленькое тельце. Колосья нещадно били по лицу, будто кто-то в порыве гнева водит острым лезвием, где на месте пореза, через пару секун, появляется кровь. Руки были сцарапаны стеблями, где-то возле локтя начала проступать алая жидкость, окрашивая когда-то белые рукава сарафана в красный. Дыхание начинает сбиваться, воздуха категорически не хватает. Неприятный колющий холод в лёгких, который полностью сдавливает всё нутро; хочется вывернуться на изнанку только ради того, чтобы не чусвствовать этого, он вырывает из груди сухой кашель. Чем дальше она бежит по дороге мучений, тем меньше сил у неё остаётся, тем сложнее становится. Рожь резко скользит по ногам оставляя после себя садины, которые спустя время начинают зудеть, даже если посыпать раны солью, то будет не так неприятно, ведь боль проходит. Да, для этого нужно время, но она уходит, а зуд, такой противный и маленький, он со временем может стать только больше, принося огромный дискомфорт. Трава спутывается между собой, цепляясь за ноги, делая путь еще сложнее. Чем дальше ты заходишь, тем чётче понимаешь, что выхода как такого-то и нет, только безысходность. Одно неверное движение и ребёнок летит вниз с пронизывающим криком. Больше не видно того прекрасного умиротворяющего поля, которое одним только своим видом даёт понять, что это спокойствие будет длится вечно. Больше нет того лёгкого ветерка, который дарит тебе свои тёплые объятия, согревает одним своим порывом, который делает миг таким прекрасным. Всё это исчезло. Мрак, окутавший все вокруг — вот что теперь появилось. Лишь маленькая белая точка, которой является девочка, маячит где-то вдали, а сознание направляется к ней, словно бабочка, которая летит на свет даже не боясь того, что это может быть пламя, из-за которого крылья опаляться и насекомое погибнет. Но вот мгновенье и девочка приближается всё быстрее и быстрее. Лишь остановившись, можно разглядеть её лицо. Такое чувство, что она была живым трупом. Болезненно бледная кожа, казалось, ещё чуть-чуть и можно будет смотреть сквозь неё, увидеть её хитросплетеные внутрености и даже прикоснуться к ним. Исхудавшее тело, которое являлось, скорее мешком с костями, если бы не их надёжное крепление, то они бы давно распались. Её глаза, когда-то излучавшие доброту, свет и надежду, которая так свойственна детям, тепер были наполненные злобой, в них читалась ненависть ко всему в этом мире, будь она Пейном, то давно бы сделала «Божественную Кару» с всемирным радиусом поражения. Тонкая рука обхватывает моё запястье, сильные детские пальцы нажимают на нежную кожу, оставляя там свои отметины. Она давит с такой силой, что я слышу хруст своих костей, то как они ламаються в районе запястья, неприятные ощущения сковывают тело, разум туманит от наступаещего чувства тревоги, но я не в силах вымолвить ни слова. Рука постепенно немеет, боль уходит на второй план, наверное, от наступившего шока. Тело само себе помогает, когда я не могу помочь ему, так устроена природа, везде есть доля разума и предусмотрительности. Вижу как запястье выгибается в другую сторону, но я просто стою, тело сводит в безграничной боли, которая сравнима только с самыми изящными пытками девятнадцатого века, но сделать с этим ничего нельзя. У меня просто не выйдет. В такие моменты собственная беспомощность ощущается как нельзя лучше. Я поднимаю свои бриллиантово-синие, поные неподдельного страха и неуверенности глаза, и встречаюсь взглядом с её — кроваво-красными глазами, переполнеными гневом на весь мир, а на меня в особенности. Мы смотрим и не отрываемся, она пытается прямо своим бездушным взглядом попасть в душу, взять и разворотить там всё без малейшей доли сожаления, но почему-то медлит. Боль в руке отдаёт эхом по всему телу, отвожу свой затуманенный из-за гляделок взгляд на ноги. Только сейчас я заметила, что совершенно не одета. Красные пятна густой крови одно за другим появляются возле моих ступней, от её вида начинает тошнить, и без того помутнённый разум не справляется с такого уровня нагрузкой. Тихий шёпот, которым эта девчушка пытается мне что-то сказать, прибирается в самое нутро, проникает в скрытые уголки моего ества, будоражит кровь и дарит огромную панику внутри, заставляет поднять свою тяжёлую голову, возможно, в последний раз. Милое личико теперь покрыто красными полосами — её слезами, которие с каждой новой секундой текут всё быстрее и быстрее, полностью пачкая невинную девчушку. Тот будоражащий шёпот, которым она молвила становился громче, он давил сознание, врезался в мысли словно острые осколки, навсегда подчиняя их себе, уничтожая любые попытки сопротивления. Складывалось впечатление, что он шёл отовсюду, где бы ты не стоял он догонит, найдёт и будет мучит до самого конца. «Беги, он тебе не поможет», — всего пять слов, никакой смысловой нагрузки, но почему-то становилось тошно, я почти понимала про, что она говорить, но всё же не понимала. Эти ужасные громкие крики вперемешку с, непонятно откуда взявшимся, но таким же ужасающим детский плачем давили на голову. Ещё немного и она просто не выдержит, расколется, разлетится на маленькие кусочки, да что угодно, но только не выдержит. Резко всё прекращается, остаётся только сильная боль в руке, которая постепенно уходит на второй план, оставляя за собой только неприятное онемение конечности. Дитя последний раз тихо, но достачно чётко выговаривает послание и отпускает меня, постепенно отдаляясь и растворяясь в воздухе, в последнее мгновенье её облик становится таким же прекрасным и невинным, как в первый раз. Моё тело летит в невесомость, прямо на дно всепоглощающей чёрной бездны, откуда выбрилась только сильные люди, те которых не сломить, жаль, но я не такая. Где-то на верху виднеется проблесок белого света, того самого, что мог бы подарить мне надежду и жизнь, но увы, я слишком далека от него. В голове начинается настоящая паника, медленно, но уверенно переростающая в бунт собственного разума, желание спасти себя очень велико, но совладать своим же телом не выходит, возможностей нет. Спиной я чуствую, что до конца меньше чем три метра.***
Тело пробивает бросок — очередной выброс адреналина, чтобы спасти жизнь. Просыпаюсь я с широко распахнутими глазами, дыхание сбито напрочь, пытаюсь ухватить как можно больше воздуха, по лбу ручьями скатывается холодный пот. Чуствую себя не лучшим образом, будто бы у меня сильный жар. Тело не слушается, конечности буто налились раскалённым свинцом, тяжесть во всем тели буквально привинчивает меня к постели, по всей плоти разливается небывалая утомлённость — я просто бессильна. Дышать становится все труднее, лишь в голове крутится мисль о скорой болезненной смерти. Лёгкие сдавливает неприятное чувство, будто бы они забиты пожелтевшими, грязными, осенними листьями, которые перекрывают поток свежего воздуха. Всё мои дыхательные каналы забиты ими, они не дают зделать нормальный вдох, почувствовать всю прелесть нормального дыхания, ощутить себя свободной от этих ощущений. Такие лёгкие, беззащитные, но до ужаса коварные. Они меня убивают — они меня и погубят. Паника начала захватывать меня с новой силой. Мутное осознание того, что я не могу шевелится наводит неописуемый ужас, убивая последние здравые частички разума. Попытка закричать или вымолвить хоть слово оказывается неудачной. На ружу не вырывается ни звука, я даже не могу издать мычание. В голове витают не лучшие мысли. От этого становится плохо. Где-то с левого боку, возле двери, в самом тёмном углу, слышится звук приближающегося человека. Извилины, напуганные до мозга костей, вырисовывають причудливые устрашающие фигуры, а сердце делает пару сальто. Конечно, это могла быть и моя бабушка, но почему-то я во всех красках думала, что это моя смерть. Всем нутром пытаясь хоть что-то сделать, чтобы возыметь маленькую надежду на спасение: пошевелить пальцем, издать какой-то звук, но всё было тщетно. И наконец-то свершилось долгожданное чудо — я смогла пошевелить языком. Одна самая неудачная попытка, потом вторая более менее и в конце концов я издала невнятное мычание. Оцепенение по-немногу отпускало уставшее тело, оставляя после себя горький осадок, ему на смену пришло осознание и трезвый ум. Поднявшись с теплой постели, я в ужасе поняла, что всё ещё жива и цела, поскольку я до сих пор была в старой комнате, которую мне выделила баб Рита. Всё тот же советский интерьер, всё та же уютная атмосфера. Просидев на постели где-то минут пять я немного успокоилась и поняла, что мой сон — это всего лишь сонный паралич, что ж, к таким вещам мне не привыкать, не в первый раз. Уснуть я всё же не смогла, поэтому всю ночь пролежала метаясь на подушке, только под конец, когда настеные часы показали около трёх, я хоть немного, но поспала. Проснулась я доволи таки рано, на улице только светало. Бабуля наверняка уже не спит, у неё ведь любимое хозяйство. Что ж, надеюсь, в церковь она ещё не ушла и подождала меня. Зайдя на кухню, я опять словила неожиданный табун мурашек. Рассветные лучи солнца пробивались в маленькую советскую кухню через лёгкую органзовую тюль. Старые тумбочки с пятнами, которые застигли там навечно, как и воспоминания о каждом из них, слегка отблёскивали. Хаос, царивший везде, что было вполне свойственно кухне, куда бы я не взглянула, казался мне очень уютным, настоящим и до боли душевным. Тёмно-желтое сияние, что более походило на оранжевое, озаряющие собой всю кухню, дарило тепло, радовало глаз и возвращало меня в далёкое детство, в те времена, где я была счастлива. Сейчас, в эту минуту, я отдала бы всё, чтобы ещё раз побыть с тем, кого любила также как и бабушку.***
18 лет назад
— Ну вот, видишь, посмотри только, что ты наделал. — Мальчуган медленно перевёл свой взгляд в сторону большущего дерева. Куча разбросанных досок лежала на земле, а некоторые из них еле заметно пульсировали не в состоянии остановится после падения, казалось, что произошло кораблекрушение, а от могущевственного деревяного корабля остались только мелкие щепки, которые тепер принадлежат морю, как и весь экипаж.Толстый слой поднявшейся пыли начал оседать, предоставляя больше возможностей взору мальчика.Сердце пропустило несколько ударов и замерло, получая болезненный укол куда-то вглубь, когда возле самого дерева он увидел свою любимую сестрицу, жавшуюся к стволу дерева в немом ужасе. Как так получилось он не знал. Всё время, пока парень проектировал их «дом», он пытался за ней следить, не выпускать из своего поля зрения, чтобы она не вляпалась куда-то, а сейчас, через его безответственность, она могла пострадать. Да-да, именно его, он ведь не мог признать, что Марта тоже виновата, его сердце было уверенно, что эта особь свята и невинна. Юнец уже давно перестал слышать нотации, ему не было интересно то, что ему говорила бабуля. Своим пустым взглядом он видел только Марту — четырёхлетнюю девочку, которая могла пострадать из-за него. Пострадать, это даже меньшее, что он мог сказать, ведь фантазия вырисовывала сюжет куда хуже этого. В том, что случилось Марк винил лишь себя — свою глупую идею построить шалаш из досок. Но ему так сильно хотелось обрадовать малышку, увидеть радость на её лице. На непослушных ногах, слегка пошатываясь, но всё также твёрдо он шёл к тому месту, где всё случилось. Подойдя ближе стало слышно тихий плач, серце больно сжалось. Опять чуство вины, будто бы волна грязи окатило его с головой. Он мог потерять такого дорогого человека, ту единственную, которая бежала к нему с конфетами за шиворотом поздними ночами, когда он сидел за уроками, или когда он обижался на неё за нелепые выходки, и уходил из комнаты. Да, она спотыкалась, да, она иногда их теряла, но как по-другому ребёнок может выразить свою привязаность — никак, только такими нелепыми способами, но даже этот способ казался ему безупречным. Наконец-то он оказался возле неё. Маленькие бледноватые плечи содрогались в такт плачу, она хватала ртом воздух в попытке успокоиться, но всё было тщетно, вместо свежего воздуха в рот попадала пыль, принося ещё больший дискомфорт. Казалось, что каждая частичка воздуха была пропитанна липкими щупальцами страха, которые пленили рассудок, парень и сам начал чувствовать лёгкую тень испуга. Пересилив себя Марк смог опуститься перед ней на колени. Заплаканное лицо, к которому припала пыль, смотрело на него с мольбой о надежде, немой просьбе помочь, и он знал, что сделает всё ради неё. Не смея больше медлить мальчик заключил её в тёплые объятия, которые так были нужны обоим. — Прости, пожалуйста, прости. Я… я знаю, что должен был приглядывать за тобой, но… но я не уследил, прости. — Тёплые капли котились по щекам, он аккуратно обхватил лицо Марты в свои ладошки и поднял, заставляя смотреть ему в глаза, и попутно осматривая её лицо. Ещё никогда он так сильно не жалел о случившемся, но груз бремени медленно отпускал его, ведь всё обошлось, на ней не было ни царапины. — Не плачь, братик, это я — это я виновата, не злись, — вырвавшись из его ладоней, и пыльнув обратно в объятья шептала девочка. Разобрать слова казалось непосильной ношей из-за всхлипов и тихого голоса, но нет, её брат понимал все прекрасно, она знала. — Пожалуйста. — Я не буду на тебя злится, честное слово, но ты мне должна пообещать, что сегодня весь вечер мы проведём вдвоём. За нашими любимыми настольными играми, мне кажется, что мы уже вечность в них не играли. Я даже попрошу бабу Риту испечь нам пирог. Ты как, согласна? Тонкие брови девочки взлетели вверх, сделавшись похожими на две чёрные туго натянутые нити. Она ожидала чего угодно: ругани, поучений, злости, но никак не поддержки. Всё же она считала себя виноватой, не полезь бы тогда она в шалаш, как и приказывал старший брат, то на него бы не кричали из-за неё, он бы тогда не плакалал, а тут он сам — тот, который даже и близко не виноват, просит у неё прощение. Сказать, что Марта ничего не понимала — ничего не сказать. — Да, конечно, это будет здорово. — Девочка уже не плакала, от слёз остались только следы на грязной коже, но всё равно на лице был шок от недавно пережитого стресса.***
Весь день после фатального проишествия они играли настольные игры, смеялись от всей души, даже не вспоминая, то с чего всё началось. Конечно же, без жертв не обошлось и теперь, но на этот раз пострадала лишь пиала с конфетами — она лишилась своего наполнения. После насыщенного дня сидеть вечером в тёплой кухне, где всё имеет свой неповторимый оттенок тепла, со своей семьёй, слушать истории бабули, пока она была занята приготовлением самого чудного пирога на всём белом свете, и просто смеяться до упаду, было восьмым чудом света. В воздухе витал запах только что размороженных вишен, которые пахли не столько вишнями, как запахом лета. Старая и обшарпанная духовка, выставленная на сто восемьдесят градусов, иногда горько потрескивала. На кухоньке было очень тепло и уютно, ещё и тусклый свет от лампы Ильича делал эту обстановку неимоверно приятной, она будто бы убаюкивала непоседливых детей. Не понятно сколько времини прошло с того момента как баба Рита начала печь пирог и рассказывать свои удивительные истории. Но вот, когда она повернулась, то поняла, что дети уже видят седьмой сон. «Вот так всегда, не успела я и до конца рассказать, а они уже уснули.» — Женщина просто стояла скрестив руки и смотрела на них радостным, но одновременно издевательским взглядом из-под своих нависших век. Развернувшись, и убрав готовое тесто и почти растаявшие вишни в холодильник, старушка медленно и тихо удалялась с кухни. Будить ребят она не стала, всё же они устали за день. А что толку будить их, всё ведь нормально, не на улице спят, а в хате. Поэтому Рита принесла два лёгких пледа и просто накрыла детей. Проснулась Марта от странных звуков возле неё, ещё не до конца осознавая, что это реальность она вглядывалась в тёмный силуэт, что стоял возле плиты. Вот, наконец-то зрение привыкло, и она смогла понять, что это был её брат, который пил воду и случайно что-то задел. Слегда отойдя после крепкого сна девчушка огляделась. Никогда ещё утро не казалось ей таким чудным, как сейчас. Первые лучи солца такие красные, тёплые и радостные освещали собой часть кухни. А родной и самый дорогой человек с улыбкой желал тебе доброго утра.***
Настоящие время
Жаль, но воспоминания, насколько хороши они бы не были, нельзя воплотить в жизнь, даже если ты очень этого хочешь. Немного постояв на месте и слегка отойдя от ступора, который пришёл ко мне вместе с воспоминаниями, я всё же пошла готовить завтрак на нашу маленькую семью из двух человек. Пританцовывая в такт лёгкой мелодии, доносящейся из радио, которое, наверное, стоит здесь не так давно, насколько я помню, то его здесь раньше не было, я танцевала возле плиты. Сквозь слегка приоткрытую форточку в комнату врывались лёгкие потоки утреннего ветра, даря запах моего детства. Тюль еле-еле покачивалась от нестоль сильных, но всё же ощутимых порывов. Над плитой, где я стояла, горел свет от вытяжки, а из сковородки доносился аромат яичницы с овощами и мясом. Ну вот, наконец-то скрипнули петли входной двери. Из прихожей доносились звуки шарканья ног, но они были почти неслышные. Наверное, бабуля думает, что я ещё в постели вижу сны. Чтобы показать, что я уже на ногах я направилась к старушке. — Доброе утро, бабуль, я нам тут кушать готовлю. Делаю ставку, что ты ещё не завтракала. — Обнявшись в качестве приветствия, я указала на плиту, чтобы она заметила мои старания. — Доброе-доброе, лапуля. Не хочется тебя расстраивать, но сегодня я завтракала. Из тебя плохая гадалка. — Лёгкая нотка обиды красным пламенем заиграла в моей душе, я ведь так старалась, а здесь такой облом. — Но ты не боись, я пока на огороде огурцы пособирала, то очень проголодалась так, что мне можно и по-больше. Всё же она лучшая, знает как меня осчастливить. В радостную припрыжку я направилась к столу подготавливать всё к трапезе. Бабушка успела как раз в тот момент, когда я залила чай. Пожелав друг другу приятного аппетита, я занялась едой. Попутно рассказывая старушке о дальнейших планах.***
— Неужели ты и правда уедешь сегодня вечером, я ведь думала, ты останешься надолго. А у меня сейчас консервация не готова, что ж я тебе с собой дам. Ты ведь там захлянешь. — Моя идея рассказать ей о своих планах была не такой и удачной как предполагалось. Но теперь остаётся только переубедить её. Больше часа я мне пришлось потратить на то, чтобы уговорить бабусю отпустить меня без еды. Но в конце концов, она сдалась, ведь у меня были сильные доводы. Всё же в новой квартире ещё нет холодильника, а на балкон я все не выставлю, ибо на улице нет сильного холода. Под моим давлением мы смогли найти компромисс, который устраивал нас обоих. Не желая тратить время попусту я отправилась готовится к походу в святую святых — церковь. Так же слегка упакую свои вещи, чтобы потом мороки меньше было.***
Благодаря пунктуальности и правильности бабки уже без десяти четыре я с ней была при входе в церковь. Это здание было воистину огромным и прекрасным. Зелёная трава покрывала всю ту громадную поляну, где расположился храм. Ухоженные кустарники были посажены прямо над тропинкой, выложенной из камня, она вела к главному входу. Этим входом служили массивные высокие двери. Позолоченные врата, отблиставшие на солнце, выглядели не как вход в святыню, а как вход в рай. Само здание церкви было сделано из белого кирпича. Его белоснежные стены такие же возвышенные как и сами двери. Такое чувство, что весь храм хочет дотянуться к небу. Главное здание церкви возвышалось над маленькими пристройками: причтовым домом, колокольней и часовней. Не очень хорошо, но всё же хоть немного можно было рассмотреть алтарь, что выглядывал из-за угла здания. Стены святыни были построены продольно, однако здесь не было углов. На месте пересечения двух стен возрастали красивые колонны. Старая, где-то потрескавшаяся, но от того не менее красивая мозаика, украшала внешнюю сторону цекрви. Руки пресвятой матери Богородицы были возведённы вверх — прямо к небу и большим куполам. Позолоченная вершина виглядела как огромные звёзды с крестами, которых было доволи-таки трудно рассмотреть. Вздымаясь над всём строением храма, купола делали его ещё более величественным и божественным. Засмотревшись на церковь, я и не заметила как в толпе местных людей, что пришли на вечернюю службу, потеряла бабулю. Наотмашь наматав голубой платок, что взяла ещё дома, я начала протискиваться между людьми, дабы попасть ко входу. Если честно, то моему удивлению нет пределала. Как в будний день, вечером, в каком-то городском посёлке может быть столько людей? Я могла бы понять всё, но это явно выше моих возможностей. В храмы, а тем более на службы, я ходила не часто. Если точнее, то вообще не ходила. Потому понятия не имею, где всё будет начинаться. Но за двадцать два года своей жизни я научилась действовать по ситуации. Пойду туда, где собралось больше людей. Как неудивительно, зная моё везение, но я пришла ровно туда, куда нужно было, да ещё и вовремя. По пути я ещё и свечку купила, чтобы не быть похожей на богохульника какого-то. Возле самого входа в зал, где всё должно было проходить, я встетила бабусю. Она явно ждала меня, видимо, переживала, как бы я не потерялась. Перекивнувшись, парой сухих слов о поведении в храме мы направились внутрь.***
Все два часа отстоять на коленях, это — ужас. Пусть тот человек, который придумал эту пытку, горит в аду. И мне чисто похрен, что это всё ради веры. Вера в Бога хорошо, конечно, но она никогда не принесёт того, что ты хочешь. Лучше верить в себя, следовать своим целям и не отступаться от них, даже если для этого потребуется согрешить. А потом можно сходить в церковь и отмолить свои грехи. Да, это не совсем правильно, но это самый верный способ выжить. Возможно, единственное, что скрашивало эти унылые и мучительные часы, а также не давало мне просто встать и уйти, наплевав на все правила и послав всё в задницу — это священник, который проводил службу. Молодой, красивый, статный, без бороды, как большинство остальных духовников — он был прекрасен. Его спокойный уравновешенный, но одновременно такой покровительственный голос кружил и дурманил мне разум. Немного заплетающимся языком я попросила бабушку остаться после службы и поговорить с священником. Конечно, сделано это было под предлогом моего переезда, но мотивы были совершенно иные. Моя бабуля была совсем не против поговорить с ним. Как оказалось, она видела его здесь первый раз. Видимо, он был практикантом, ибо таких молодых священнослужителей я не встречала. Для того, чтобы поговорить с ним потребувалось немало усилий. В основном, чтобы растолкать людей, которых порядком поубавилось, но всё равно было дохрена. Слава богам, моя бабуля была мастером такого дела, наверное, не в первый раз так делает. Спустя щитаное количество секунд мы уже мило болтали с Гавриилом — а именно так звали пастыря. — Извините, святой отец. Можно с вами побеседовать? — Я планировала задать этот ворос громко. Но почему-то перед этим человеком мои связки ослабли; я говорила полушёпотом. — Я Марта, мне бы хотелось кое-что спросить у вас. — Извините, я винужден отлучиться, но не переживайте, ваша вера поможет вам в ваших замыслах, не отчаивайтесь. — Бросив эти слова женщине, что говорила с ним, он повернулся ко мне. Вблизи его голос был еще лучше чем с зала. Да и он сам вблизи был намного лучше. Красивый овал лица, бездонные карие глаза с чарующим блеском, темные и густые брови, а также пухлые губы и темные, почти чёрные волосы. Все его качества больше подходили какому-нибудь стриптизеру, чем богослужащему. Ко всему прочьему, тело его тоже не подводило, будь он без этого балахона, то по нему можно было бы сказать, что он занимается спортом. Выглядел он потрясно. Как же давно у меня не было парня, настолько давно, что даже не вспомню когда. А теперь, когда я стою перед прекрасным молодым человеком, в моих мыслях крутятся только постельные сцены с ним. Всё из-за долбанного недотраха. На миг мне стало казаться, что было бы намного проще будь он стриптизером. Но отчаиваться я не собираюсь, вдруг он стриптизер в душе. Я очень ясно представляла как он берёт меня за волосы, наматывает их себе на кулак и откидывает мою голову назад, оголяя шею. Как нежно его руки скользят по моему телу. Дотрагиваются до самых сокровенных мест, а я не в силах сдерживать себя — кричу. От таких раздумий у меня начала крутится голова, а коленки при виде Гавриила предательски трусились. Я очень ясно чувствовала, как кровь приливает к щекам и, кажется, мой лихорадочный вид был заметен. — Извините, отец, мне что-то не хорошо. Мы можем отойди в место по-безлюдней? — Мне и в правду было плохо, но скорее от моих влажных мыслей, чем от внешних факторов. — Да, конечно. Можете опереться на меня, если вам так будет удобней. — Такое быстрое развитие событий даже во сне не происходит, но меня вполне устраивает. Мои желания становятся явью.***
Знал ли он чего она хочет? Возможно, догадывался, но никаких подтверждений не было. Предложение держаться за него было маленькой хитростью на которую он, без угрызения совести — согласился. Гавриил не был служителем храма, всего-то практикант. Сегодня ему повезло: священник этого посёлка заболел. Он сам отпел службу, выслушал проблемы людей, раздавал советы, благословлял и делал вид, что ему интересно. Но если бы они все знали как ему плевать, то здесь бы никого не было, а его самого уже давно на кол посадили. Но пастырь был уверен — ушли бы всё, кроме неё. Он видел как она смотрела на него всё то время, пока стояла на коленях, иногда по губам читал как она материться, а сам в душе смеялся: «Пришла в церковь ещё и материться, верующая хренова». Гаврош заметил как поменялось её самочувствие, когда он подошёл. А от того, как её щеки залила краска, он готов был взять её прямо там, у всех на глазах. И вот, они остались вдвоём. Она сидела напротив него в маленькой исповедальной и поджимала ноги под себя. А пастырь развалился в кресле, казалось, в самой сексуальной из всех поз и просто изучал её взглядом. — Ты будешь говорить о том, что тебя мучит или нет? — Святой отец даже не заметил, что его голос потерял всю ту напущенную вежливость и стал от части деспотичным. Но вот Марта заметила и от этого захотелось его ещё больше. Решив испытать судьбу, она пошла ва-банк. — Да, конечно, извините. Просто… у меня такое случилось первый раз. Я не знаю… можно ли говорить о таком в церкви, но всё же. — Девушка делает глубокий вдох и выдох, поднимает свой взгляд с пола. И смотрит прямо ему в глаза. — Я испытывают влечение к человеку, которого вижу впервый раз. Все мои мысли забиты грешными фантазиями, отец. Я знаю, что это плохо, но ничего не могу поделать. Марта поднялась с кресла и встала перед батюшкой на коленки. Пока она ему исповедалась, то не заметила и капли осуждения в его глазах. Наоборот, он был очень доволен, это немного придало ей уверенности в действиях. Его изучающий взгляд гулял по её телу, остановившись на голубом платке, священник один движением скинул его. Темно-каштановые волосы густым водопадом рассыпались вдоль лица и доходили ей до самых лопаток. Хмыкнув, он склонился над ней и поднял её лицо за подбородок. Каждый нерв в теле девушки обострился, она начала дрожать и заливаться краской. Его прикосновение опаляло кожу, а дыхание у самого лица будоражило кровь, где-то внутри девушка просто молила о том, чтобы от наконец-то взял её и перестал испытывать. — Церковь не приветствует такие грязные мысли, поэтому я, как один из священников, должен помочь тебе. Поверь, я выбью из тебя эту дурь. — Рука пастыря сжалась у неё на скулах, заставляя приоткрыть рот. И он, воспользовавшись положением, прик к нему своими алыми губами. Такая внезапность действительно удивила девушку, сначала они целовались невесомо, как будто пробывали на вкус каждое прикосновение, но всë же страстное желание заполучить парня победило, и она полностью отдалась ему. Уже через многовение они слилися в горячем глубоким поцелуе. Она же, тяжело дыша, прижималась к парню, чувствуя каждый изгиб его тела и это дурманило еë разум. Марта поняла, что хочет его прямо сейчас, и он явно был намерен воплотить в жизнь еë грязные желания. Его губы были такими желанными, она наслаждалась этим моментом, но девушка хотела большего. Не отвлекаясь от поцелуя, она сверкнула глазами на его одеяние, как же она хотела скинуть эти оковы одежды, что не давали им зайди дальше. Она невольно застонала от таких сладких мыслей и еë тонкие пальцы побежали по ряду пуговиц на его роббе, но они так сильно дрожали, что это казалось непосильным заданием для девушки. Он же взамен усмехнулся и прильнул к еë пухлым губам с новой силой. Белая полупрозрачная блузка была соблазнительно красивой, делая девушку по-особенному сексуальной, но священник не стал разбираться с пуговицами, он лишь ухватился за белую ткань и резким движением руки разорвал блузку. Марта, которая кое-как управившись с его одеждой, охнула от неожиданности, но Гаврилий жестко прижал хрупкую девушку прямо к полу своим телом и накрыл еë губы своими. Она нетерпеливо закинула свои ноги ему на спину, а он уверенно подхватил еë за мягкие бедра, заставив девушку изгибаться всем телом. Марта цеплялась руками за его загорелое передплечье, и каждый раз когда она прикасалась к его мускулистым плечам, рукам или же торсе, она закатывала глаза от наслаждения, обливаясь холодным потом. Чувствуя, что воздух заканчивается в легких, Гавриил перешел к еë шее и ключицам. Жадно целуя и оставляя огромные засосы на нежной бледной коже девушки. Теперь Марта чувствовала острую пульсацию в местах, где побывали губы священника, но он не останавливался и медленно опускался ниже. Теперь на его пути был кружевнный белоснежный лифчик, и он не колеблясь разорвал и его, а потом очень больно укусил еë за сосок, от чего девушка визнула и зарылась рукой в его кучерявые волоссы, вдыхая аромат его душистых волос и нервно, чуть ли не до крови кусая нижнюю губу. Парень окуратно оторвался от тела девушки и оглянул еë сверху, пробежался глазами по еë красивому телу. Она взамен обратно покраснела и отвела взгляд. «Ох, эта прекрасна манера краснеть, заставляет моë сердце стучать в сумашедшем ритме», — думал он, ведя сильными пальцами по полоске еë кружевных трусиков. Через многовение он стянул их, и теперь они стали единым целым. Зрачки Марты расширились от одновременно нахлынувшей боли и удовольствия, еë долгожданный стон вырвался с губ сливаясь в один монотонный звук. Он грубо зажал еë рот, наклонился ближе к лицу и прошептал сбитым голосом в ушко девушки: — Тише, дорогая, мы же в церкве, слушайся, а то я накажу тебя и за это. Сначало он дал привыкнуть ей, но потом ритм его толканий начал наростать, от чего она закричала, игнорируя запрет священника и вцепилась ногтями в его спину. А он в горячем порыве страсти, не замечая этого, жадно целовал еë губы. Дрожь начала медленно пробирать тело девушки. Томительная истома разлилась по её телу, а узел, который нарастал внизу живота, теперь приятно потягивало. Чувствуя своим нутром, что пастырь уже тоже на исходе, она начала выводить узоры на его шеё, слегка покусывать мочку уха. Эффект не заставил себя долго ждать. Стон, скорее похожий на рык, вырвался из груди священника. Резко вырвавшись из нутра девушки, он перехватил инициативу в свои руки. Горячие губы Гавриила касались её нежной кожи, грубо сминали чувствительную плоть и оставляли свои отметины. В то время как мускулистые руки доводили её тело до оргазма. Он и сам уже был на пределе, поэтому не в силах больше сдерживаться излился ей на живот. Марта, которая и так была на пределе, забылась от переизбытка чувств. Истошный крик удовлетворения слетел с её губ. А следом за ним тело получило долгожданную разрядку. Лежа на спине и тяжело дыша, она и не заметила, что священник куда-то отошёл. Спустя пару мгновений, когда она более-менее привела свое состояние в порядок, в неё прилетела какая-то тряпка. А следом перед ней предстал священник во всём своём одеянии. — Мне нужно закончить службу, ибо она ещё не закончилась, но это не займёт много времени. Я настоятельно прошу подождать меня, а пока я буду отсутствовать приведи в порядок себя и комнату. — Странно, но раньше девица не замечала какой он командир. А теперь, когда он стоит перед ней и раздаёт приказы, она начала кривить моську. — Зачем мне тебя ждать? Я могу просто уйти домой. — Её брови взлетели вверх, когда она увидела, что он смеётся с того, что она сказала. — О Ваше Величество, ты, конечно, можешь уйти домой, но вот только в чем? — Победно ухмыльнувшись и развернувшись на пятках он ушёл в сторону зала, пытаясь согнать с лица только что появившуюся улыбку. А Марта только после его слов поняла, что выбирать не приходится, да и не с чего.***
«Сколько я уже здесь сижу? Голодная, холодная ещё и без телефона. Где я вообще могла его положить. Ах, так много вопросов и так мало ответов», — поток грустных мыслей прервал Гаврош, который выглядел очень даже уставшим. На секундочку Марта почувствовала себя домохозяйкой, которая ждала мужа с работы, а теперь должна накормить его, но она быстро выбросила это из головы, не придавая особого значения. Подойдя к шкафу, он взял что-то похожее на футболку и бросил девушке. Попутно снимая с себя одежду и запихивая её внутрь гардероба. — Одень мою футболку, можешь считать это извинениями и прятным подарком от церкви. — Извинениями за что, он не уточнял, но она поняла. Этот секс был просто случайностью, которая была нужна обоим, больше они не встретятся. Когда девушка опять показалась в комнате, уже в футболке Гавроша, он еле заметно ухмыльнулся. Хотя особо радоваться не было чему. Красная ростянутая ткань полностью скрывала тело Марты и почти доходила ей до середины бёдра. Её фигурка в этом балахоне было абсолютно не привлекательной. Немного смутившись от его реакции, она всё же нашла в себе силы говорить. — Ну так мы идём или нет?! Меня вообще-то бабуля дома ждёт. — Марта смотрела ему прямо в глаза, дабы показать всю свою волю и может, от части, кто здесь главный. Пастирь негромко хмыкнул и жестом пригласил гостью пройти за ним.***
Удивительно, но он сам предложил проводить её к дому и даже проклал их маршрут через местный парк. Почти всю дорогу они о чём-то увлечённо болтали. Он рассказывал ей о церкви, а она ему о переезде. Подойдя к озеру отец остановился и просто смотрел на воду. А его сопутница, которая порядком замёрзла, быстро встала возле него, чтобы было хоть немного теплее. — Знаешь, вода очень похожа на время. Сколько бы раз я на неё не смотрел, каждый из них я убеждаюсь в своих рассуждениях. И вода, и время так быстротечны. — За время их прогулки его голос всё время был весёлым с ноткой иронии, но теперь же он опять стал таким как в церкви — величественным. — Странно, но я почему-то ассоциирую воду с душой, а не с временем. На поверхности такая чистая и гладкая, все ею так восхищаются. Но стоит кому-то нырнуть глубже и он увидит всю грязь, которая лежит на дне, весь тот мусор, что там есть. — обречённо хмыкнув, сказала девушка. — Иронично, но мусор там появился именно из-за людей, которые смогли добраться к озеру, а затем плюнуть в него. — Она аккуратно оторвала очарованный взгляд от воды и повернула голову к священнику. Он смотрел понимающим взглядом прямо на её лицо и внимательно изучал его. Немного нависнув над ней и заглянув ей прямо в глаза, он заговорчески прошептал: — А знаешь, что ещё делает вода? — Его взгляд стал очень лукавим, а на лице появилась странная улыбка. Девушка хотела отойти, но сильные руки подняли её в воздухе и подбросили в сторону озера. Понимание всего происходящего появилось только когда тело почувствовало прохладу воды. А перед тем как полностью погрузится она слышала его радостный крик: — Очищает.***
Насмешки Гавриила она терпела всю дорогу к своему дому, однако ближе к концу и сама начала смеяться. Напряжение между этими двумя ушло окончательно только возле калитки, когда пришло время прощаться. На минутку воцарилась неловкая пауза, но священник на то и священник, чтобы много говорить бестолку. Быстро подобрав пару хороших подежаний на ночь, и благословив её новое жильё, он ушёл прочь, оставив её одну. Во дворе было спокойно и тихо, даже шумные куры уже давно спали. Ночью всё погружалось во мрак, но из-за лунного света было не так темно. Он падал на окна дома, пробиваясь сквозь густую крону дерева, отблискивал и завораживал девушу. Влажная одежда неприятно липла к телу, даря чуство дискомфорта и холода. Достаточно тихо пробравшись внутрь дома, дабы не разбудить уже уснувшую бабушку, девушка прошла в ванную комнату. Избавиться от мокрой одежды и принят горячий душ было чудесно. Чуство небывалой лёгкости и счастья начинали переполнять. «Ещё всего лишь одна ночь, всего одна ночь и я уже буду иметь свою квартиру, буду самодостаточной и взрослой. Теперь у меня будет новая жизнь», — на радосных мыслях она и не заметила, как медленно время перевалилось далеко за полночь. Решив, больше не томить себя мыслями о будущем и просто пойти в кровать, девушку ждала неудача. Сон никак не приходил, в комнате по тёмным углам постоянно чудились различные тени, мысли в голове спутывались в одну несуразицу, а привести всё в норму и просто уснуть не давало чуство тревоги. Марта могла бы лежать так до утра, но что толку? Лучше ведь сделать себе кофе и, раз сна нет, заняться чём-то полезным, например, проверить всё ли собранно. «Раньше такой бессонницы никогда не было, только сейчас, перед самым переездом у меня начинаются проблемы. Блядь… вечно всё не как у людей, что за жизнь», — девушка пригубила чашку с кофе, в надежде, что она поможет избавиться от проблем. Жаль, но как бы сильно она не старалась, как бы не бежала от них, они всё равно её догонят, наступая прямо на пятки.
