Прошу, вернись

      Когда я открыл глаза, понял, что нахожусь в тронном зале императорского дворца. За огромными окнами алел закат, где-то за стенами слышался звон мечей… Почему я здесь? Взгляд скользнул по комнате и я увидел злосчастный лук и колчан с магическими стрелами небрежно брошенными у одного из окон… Меня слегка помутило. Всё из-за этой дряни. Я здесь из-за этой чёртовой дряни! Из-за подонка, что скрестив ноги, сидел на троне и равнодушно раскачивал своим начищенным ботинком.       О-о-о, хотя бы во сне, но я выскажу этой мрази всё, что я о нём думаю! Я хотел было подойти ближе, но не смог сдвинуться с места… А затем я понял, что нахожусь вовсе не на земле. Я парил в воздухе у портрета прошлого поколения императорской семьи. Тогда я стал кричать, кричать так, что голос начал срываться… Я даже не помню, что именно говорил ему, но в эти слова я вложил всю злость, на которую только хватало сил. Я ненавижу. Ненавижу его! За всё, что он сделал со мной, за то, что убил мать, за то, что чуть не убил Мэйбел — ненавижу! Я бился, пытаясь сорваться с места, рычал сквозь зубы и всё мычал под нос проклятья, потому что кричать уже не мог. А он не слышал. Не слышал ничего, и всё было совершенно бестолку… Обмякая, я тяжело дышал, и слёзы катились по щекам от боли и безысходности. Похоже, даже в этом сне всё, что я могу — смотреть со стороны…       Вдруг дверь открылась и в зале появилась девушка с длинными, синими, словно небо, волосами. Она оглянулась по сторонам, находя нужную ей фигуру на по праву занимаемом месте. Не теряя ни секунды на сомненья и раздумья, она двинулась к нему.       — Кого я вижу! Неужто сама Мейбел Цикламен — никчёмная дочурка Северного чудовища, охраняющего Пустошь? Помнится, в последнюю нашу встречу ты заявилась сюда со своим прихвостнем — моим бесполезным сыном. Сегодня осмелилась прийти одна? — не скрывая упования, смеялся император, развалившись в своём обитом красным бархатом троне.       — Беллерофон мёртв, — сквозь зубы процедила девушка.       — Ох, правда? — наигранно удивился император, и губы его расползлись в омерзительной улыбке. Красные глаза сверкнули. — Ну что ж, собаке — собачья смерть.       — Замолчите! Как вы можете говорить такое! — в руках Мэйбел появилась волшебная палочка, кончик которой тут же был наведён на императора. Ядро в виде белого цветка засветилось ярче. — Это вы убили его! Вы!       — И что? — равнодушно произнёс император, окинув взглядом реликвию в руках девушки. — Убьёшь меня из-за такой мелочи?       Прошипев что-то, она пустила в него какое-то заклинание, что было остановлено одним взмахом руки коронованного мужчины. Розовый сгусток парил теперь над его ладонью.       — Какое жалкое зрелище… Ничтожная букашка решила отомстить за свои детские обиды. — Глаза императора постепенно наливались золотым блеском, а розовая магия в его руках становилась чёрной. — Только вот у неё не хватило мозгов подумать о том, против кого она открывает рот!       С этими словами он швырнул в Мэйбел её же заклинание, усиленное его маной. Девушка еле успела отскочить. Удар пришёлся ровно на середину зала, разбивая каменную плитку, которой был устлан пол, и поднимая слабое облако пыли. Казалось, Мэйбел это ничуть не испугало. Резким движением она направила палочку в сторону и выпустила магический шар прямиком в раскрытое окно.       — Значит ты настолько идиотка? Даже правильно магию направить не можешь? — расхохотался император. — Дура! Ещё и пришла сюда! Всё-таки правильно говорили те тараканы из рода Цикламен. Ты просто тупая…       Договорить он не успел, потому что обернулся на дикий свист, слышимый с улицы. Разогнавшееся заклинание Мэйбел бумерангом влетело в зал и, разбивая окно и вбирая в себя осколки стекла, впечаталось прямиком в императора сбрасывая его тело с пьедестала. Его откинуло на пару-тройку метров, это точно. Мэйбел и не шелохнулась, лишь её пальцы чуть сильнее сжали посох.       — Ах ты дрянь, — хрипло протянул император, вставая на слегка дрожащие ноги и стирая кровь с рассечённой губы. — Так и знал, нужно было давно тебя прикончить!       Он метнул в неё сгустком энергии, и начался ожесточённый обмен заклинаниями. Тронный зал превратился в дымящееся поле боя. Стены то и дело тряслись от приходившихся на их долю атак. Император был силён, но Мэйбел и не думала уступать ему. Она отражала каждую атаку в итоге так и не получив ни одной серьёзной травмы. Император был взбешён. В какой-то момент он перестал целиться и палил направо и налево пока не разрушил часть защитного барьера Мэйбел и её не отбросило к окну. Палочка отлетела, и она оказалась совершенно беззащитной перед ним.       — Всё? Наигралась? — даже весь перепачканный кровью, идущий на шатающихся ногах, он не мог избавить свой голос от этой надменной спеси. Его палец наливался магической энергией, и девушка, видя это, то и дело еле заметно вздрагивала от страха и жмурила глаза. — О, нет, не бойся. Ты не умрёшь так быстро и безболезненно.       Он склонился над ней, прижимая дрожащее тело к полу и хватаясь за тонкое горло.       — Я бы предпочёл выжать из тебя всю магию, но твой папочка не сможет так долго ждать, да? А мне бы очень хотелось посмотреть на его реакцию при виде тела его драгоценной дочурки.       Пальцы на её шее стали сжиматься. Мэйбел беспорядочно хватала ртом воздух, делая тщетные попытки отбиться.       — Поэтому я покончу с тобой здесь и сейчас, напоследок насладившись твоими предсмертными муками. — Он продолжал душить её, а рука девушки шарила по полу в поисках хоть чего-то, что могло бы ей помочь, пока её пальцы не наткнулись на большой острый осколок стекла. — Ты сейчас так похожа на свою мать. Её лицо, перекошенное от боли было…       Я так и не понял как это вышло… Мэйбел лишь подняла осколок острым концом вверх и император сам напоролся на него. Кусок стекла вонзился в его правый бок и мужчина с протяжным стоном повалился на пол. Казалось, Мэйбел и сама до конца не понимала, что произошло. Она приняла сидячее положение и ухватилась за посиневшее горло, продолжая попытки отдышаться. Её испуганные глаза смотрели на окровавленное стекло в её ладонях. А потом её словно переклинило. Страх пропал, дрожь куда-то ушла, а глаза налились злостью. Она посмотрела на скрюченного, продолжавшего сыпать проклятьями, императора. Одним рывком она перевернула его на спину, занося над ним острое «орудие».       — Вы не заслуживаете смерти. Во всяком случае, не такой лёгкой. Вы будете мучиться до тех пор, пока мне это не надоест! — с этими словами она всадила стекло в его тело и тут же вынула его. Император вскрикнул, а только что нанесённая рана исчезла словно и не бывало. Лишь кровь на одежде и на руках Мэйбел никуда не делась, как, видимо, и боль, которая заставляла императора морщиться и стонать. — Это за маму.       Новый удар. Такой же бесследный, как предыдущий.       — Это за моего отца.       Новый вскрик, новая кровь… «За Аслана», «За род Кана и Авеля», «За Бона Кайли», «За императрицу», «За Рауля»… Сколько раз она вонзила этот кусок стекла в его тело? И каждый раз он чувствовал лишь боль. Он мог бы уже давно умереть, но Мэйбел не позволяла ему этой роскоши снова и снова залечивая раны. Он молил её прекратить, но она и слышать ничего не желала.       — Это за то, что вы сделали со мной! — когда она говорила это, её руки уже по самый локоть были перепачканы кровью. — А это… ЭТО ЗА БЕЛЛЕРОФОНА!!!       На эти слова пришёлся решающий удар. Стеклянный кинжал вонзился в сердце императора. Он перестал кряхтеть и дёргаться. Его руки безжизненно опустились на пол и веки медленно закрылись.       Я не верил… Я не хотел верить своим глазам. Что это? Почему всё должно было прийти к этому? Сверху вниз я смотрел на Мэйбел, которая уже поднялась на ноги и совершенно пустыми глазами оглядывала то, что она только что сделала. В её руках всё ещё был кусок окровавленного стекла. Как же… Как же так?       Её имя непроизвольно слетело с моих губ. Так тихо, что я сам почти не услышал его. И она обернулась. О, я готов поспорить, что в тот момент она смотрела прямо на меня. Словно видела меня, слышала своё имя… Но… разве такое возможно?       Послышался какой-то шум. Дверь взорвалась, и в зале появился учитель… А потом… потом всё как в тумане…

***

      Проснулся я в холодном поту. Сон… Это был всего лишь сон… Лишь игра моего измученного, больного воображения, не больше. Сон… Но все его детали были слишком живыми для сна. Всё было слишком… настоящим. И император, и Мэйбел, и кровь… Кровь. Очень много крови… Меня помутило от этих мыслей. Голова шла кругом… Желая чуть проветриться, я вышел в коридор. За окном было всё так же темно и лишь острые макушки елей виднелись в дымке серебристого тумана. Сверху слышался мелодичный плач виолончели… Вспомнив слова Честера, я пошёл на этот загадочный, манящий звук.       Я нашёл Хадеса в его кабинете, сидящим в кресле у пылающего камина. Он действительно играл на большой виолончели, украшенной чёрным витиеватым узором. Честер тоже был здесь. Он стоял у окна, сложив руки за спину, и вглядывался в кромешную тьму.       — О, наш новый друг! — заметив меня в открытых дверях, Хадес отложил виолончель в сторонку и жестом пригласил меня присесть в кресло напротив. — Как спалось? Поговаривают, в первую ночь здесь всем снятся достаточно интересные сны.       — Я так и знал! — воскликнул я, всё ещё живо представляя в памяти картину, представшую передо мной этой ночью. — Вы специально показали мне это!       — А тебе не понравилось? — даже не пытаясь скрыть своей причастности, поинтересовался Хадес.       — Нет! — вспыхнул я. — Конечно же нет! Кому вообще такое может понравиться?!       — Хм… Но ведь всё здесь случилось ровно так, как ты сам этого хотел, — развёл руками Хадес. — Твой враг мёртв, девчушка жива. Что не так?       — Но всё произошло так ужасно! Это убийство…       — А ты сам как бы поступил на её месте?       «Убил» — эхом пронеслось в моей голове. Ни секунды не сомневаясь, убил. Но это ведь другое… Она не я. Это ведь Мэйбел. Хрупкая, маленькая Мэйбел…       — А она чем хуже? — считывая ответ, с моего лица, произнёс он. — У неё были все основания ненавидеть его, желать ему смерти… Поэтому она так и поступила… К тому же, мы ведь оба знаем, что смертельным для него был самый первый удар.       Я нервно кивнул. Я сразу заметил это. Смертельную рану для себя император заработал самостоятельно, напоровшись на стекло. Мэйбел удерживала его состояние, пока ранила его и только…       — Он бы мучался гораздо дольше, если бы она не добила его финальным ударом. Она мстила, причиняя ему боль… Лишь боль. Она хотела чтобы ему было больно так, как было больно ей… Физические раны отсутствуют, а внутри всё равно всё болит. Ты ведь знаешь, каково это? — туманные глаза прошлись по мне, вновь указывая на кресло напротив. Я нехотя подчинился. — И в итоге-то что? Она ведь всё равно пожалела его, подарив мгновенную смерть. Разве она плохой человек?       — Я бы никогда не стал считать её плохим человеком! Даже если бы она действовала по-другому, но… Чёрт побери! Ей ведь пятнадцать! Она ещё совсем ребёнок! Почему решать эту проблему должна была она?! Это так… так… неправильно…       — «Неправильно»… — протянул Хадес, закатывая глаза. — А что по-твоему правильно? Люди так часто говорят об этом — «неправильно», «не так», «не этак». А значит всё это лишь одно — «не так, как я хочу». Этот ваш человеческий эгоизм… У каждого свои мерки того, что для него правильно, а что нет. У каждого свои рамки, свои принципы, своя мораль. И правильное для каждого своё. Поэтому, запомни, мой юный друг, всё, что произошло, происходит и будет происходить — всё это и будет правильным, в независимости от того, что ты думаешь на этот счёт. У всего есть своё время и место. У каждого есть своя судьба, которой он следует. Поэтому любая ситуация, любой поступок — правильны. Всё, что ни делается в жизни — всё идёт так, как должно, за исключением тех редких случаев, в результате которых Честер и ты оказались здесь.       — Я и Честер?       — Я ведь уже говорил — ты второй на моей практике. Первым был Честер. Только, в отличие от тебя, он сам был тем, кто заключил контракт.       Я посмотрел на Честера, что так же стоял у окна, уставившись в одну точку.       — Можете рассказать ему, если хотите, — сказал он Хадесу совершенно равнодушно, правда затем, очевидно, решил, что слушать это не хочет, и, пробурчав что-то про чай, испарился.       — Честер жил много лет назад на юге империи, — начал Хадес, после того, как Честер ушёл. — Однажды его вместе с младшим братом послали на поле боя. Тогда юг ещё воевал с севером, и столкновения были довольно частыми, однако тот бой обещал быть грандиозным. Армия Севера хорошо запаслась воинами и оружием, что во много раз сократило возможности юга на победу. Боясь за судьбу младшего брата, Честер воспользовался одним из заклинаний своей матери — искусного мага. Он наложил на брата заклятие отторжения ран… Знаешь что это?       — Слышал от учителя. Оно способно сделать человека неуязвимым в битве, но в оплату ты забираешь все его раны себе, испытываешь его боль, получаешь его шрамы…       Я не стал этого говорить, но это заклинание было ужасным. Богачи заставляли принять его своих рабов, рыцари — оруженосцев. Делая себя несокрушимыми, они убивали сотни людей… Наверное поэтому это заклинание вычеркнуто из всех списков и навсегда оставлено в прошлом…       — А ещё связываешь ваши души, — хмыкнул Хадес. — Разумеется, когда ты накладываешь его от чистого сердца, а не из алчных и злых побуждений, что случалось крайне и крайне редко.       «Хорошая замена слова «единожды», — подумал я, а Хадес продолжал:       — В ходе этой битвы брат Честера должен был умереть, но он выжил, а сам Честер скончался от полученных его братом ран и предстал передо мной. Это была моя первая сделка… Ох, Честер прислал нам чай! Как мило с его стороны!       На столе стали вырисовываться очертания чайника, парящих чашек и маленьких хрустальных блюдец, полных какого-то круглого печенья. Хадес довольно захлопал в ладоши и улыбка расплылась по его лицу. С трудом дождавшись конечной материализации чайного сервиза, он цапнул сразу два печенья, которые тут же растворились за его зубами. Одно из блюдец лёгким жестом его руки подплыло ко мне, и Хадес одобрительно предложил мне угощаться. Я взял одно печенье.       — Могу я спросить? — рассматривая кусочек сдобы в своих руках, проронил я.       — Да, конечно, — произнёс Хадес, не отвлекаясь от своей кружки необыкновенно ароматного чая.       — Вы говорили, что связанные души связаны навсегда. Тогда почему Честер здесь? — По вмиг побледневшему лицу Хадеса и по тому, как кружка чая медленно опустилась на стол, я понял, что это было не то, что он хотел бы услышать. Но отзывать слова назад было уже поздно. — Где его брат?       Хадес с трудом прожевал всё, что было у него во рту и шумно сглотнул.       — У Честера больше нет связанной души.       — Разве такое возможно?       — Возможно, — рассеянно сказал Хадес, отводя пустой взгляд куда-то в сторону. — Это возможно… Если один из контракторов рвёт нить и лишает жизни связанную с собой душу.       — То есть, вы хотите сказать, что…       — Брат Честера убил его… — подтвердил Хадес, глядя куда-то в пустоту, а затем прибавил: — …по моей вине.

***

      Так началась моя жизнь в замке повелителя судеб… Так и пролетело пять лет. Ужасно долгие, казалось, бесконечные пять лет, ни дня из которых я не проводил, не вспоминая о Мэйбел… о доме.       Оказалось, что встретить Хадеса в мрачных коридорах холодного замка можно было не так уж и часто. Он всё время бродил где-то между мирами и был занят «делами», как он сам выражался. Я не особо вникал в то, что именно представляют собой эти «дела», но Честер как-то оговорился, что это связано с плетением нитей судеб и приёмом душ в лучшем мире… Как бы там ни было, возвращался повелитель судеб в свой дом лишь раз в неделю на время, приблизительно равное полуторам суток.       В этом мире были совершенно особенные часы. Они состояли из двух циферблатов, один из которых, большой, включал двадцать четыре деления, что было сопоставимо с двадцатью четырьмя земными часами. Каждый раз, совершая семь оборотов, единственная стрелка на них замирала, и тогда звонил небольшой колокольчик, который несмотря на малый размер, был слышен в любой части замка и, казалось, даже за его пределами. Тогда-то и появлялся Хадес, и заводился второй, маленький, циферблат. Это было время, которое существовало только здесь, в этой мрачной обители. Время, на которое замирали все остальные миры и пространства… В эти недолгие часы Хадес звал меня и Честера в свой кабинет. Это было спокойное, умиротворённое время, полное тихих разговоров у камина, чтения самых разных книг или простого молчания, сопровождаемого аккомпанементом виолончели Хадеса. Он никогда не рассказывал нам о том, что приключалось с ним за эти условные семь дней, всегда умело подбирая самые отвлечённые темы. Поначалу я думал, что это из-за условия нашей с ним договорённости, но потом понял, что Хадес просто не хотел об этом думать… Хотя бы здесь… Хотя бы недолго. Отвлечься хоть самую малость.       Хадес был существом, которому постоянно приходилось видеть самые жуткие картины и сюжеты, которые и вообразить себе простой смертный не может. Ежедневно он видел тысячи смертей, которые вились вокруг него бесконечным вихрем… Его, наверное, и спасало лишь то, что сам он не человек. Хотя его до странного тянуло к людям. Он ел, как человек, спал, как человек, и даже завёл себе хобби в виде виолончели и игры в шахматы. Хотя ему никогда не нужно было ничего из этого… Ему ничего не стоило перестать есть на несколько месяцев или совсем забыть о своей виолончели… Но рано или поздно он всё равно возвращался ко всем этим ритуалам… В какие-то моменты мне казалось, что так он пытается понять смертных, понять почему они ведут себя так, поступают подобным, жестоким образом, отбирая друг у друга это самое главное, единственное богатство — жизнь. В редкие минуты смычок замирал в его руках и пустые туманные глаза впивались в пламя камина. Сложно было сказать, что творилось в его голове в такие моменты, но вряд ли это были хоть малость позитивные мысли… Стоит признать всё же, что бывало это редко. Многим чаще он пребывал в приподнятом расположении духа, болтал, шутил и с завидной регулярностью выкидывал разные фокусы. Сложно вспомнить, сколько раз Честер буквально стаскивал его с крыши, куда Хадес забирался, чтобы «получше рассмотреть свои владения». А владения эти только и составляли что полуголые ели да непроглядную пелену тумана… А чего только стоила игра на виолончели по ночам! Хадес был бы не собой, выбери он какую спокойную, лёгкую мелодию. Нет-нет, это всегда было или что-то дребезжаще быстрое, или тихое и медленное, но сыгранное на таких низких нотах, что кровь в жилах стыла… И это ещё при том, что ни крови, ни жил в моём нынешнем состоянии у меня не было. Честер был прав — Хадес и вправду странный. Но едва ли я мог его осуждать. Я просто не имел на это права. Ведь именно благодаря подобным, порой нелепым, выходкам он, возможно, всё ещё не сошёл с ума… Каждый борется, как может… И не важно кто ты человек, или высшая сущность…       Поэтому я быстро привык к некоторым странностям хозяина этого замка. Порой они даже забавляли меня, заставляя смеяться, редко, но, на удивление для меня самого, звонко. В такие секунды взгляд Хадеса, до этого чуть ли не полубезумный в своём непонимающем спокойствии, всегда замирал на мне, наполняясь каким-то неясным, но таким светлым теплом, и полуулыбка играла на его губах. Будто всё, что он только что вычудил — и разбросанные по всей лестнице из ниоткуда взявшиеся фантики, и закатанная Честеру истерика — всё это было только ради этой секунды такого несвойственного для меня смеха… Честер на всё это лишь качал головой. Он никогда не забывал одёргивать хозяина душ за его шалости, но никогда и не делал этого в самом деле серьёзно. Это была самая настоящая идиллия. И если бы не мои постоянные мысли о доме, я бы даже, наверное, смог привыкнуть ко всему этому. Здесь не нужно было спешить, не было ни проблем, ни забот… Не было боли.       Мне всё ещё слабо верилось в то, что монстр, вселённый в меня ещё до моего рождения, исчез навсегда… Порой, просыпаясь среди «ночи», я хватался за горло от предчувствия подступающего приступа. Но ничего не происходило. Хадес сказал мне, что это рефлекс, который обязательно пройдёт со временем… Однако, судя по тому, как в этот момент дрогнули его брови, времени должно было пройти очень и очень много…       Когда же Хадеса дома не было, я был вверен в руки Честера, а проще говоря, предоставлен сам себе. Меня никогда не ограничивали в том, в какие комнаты я мог входить и что мог делать. Я мог спокойно брать любые приглянувшиеся мне вещи. Но даже в таком большом замке комнаты имели свойство заканчиваться. Да и эти вечные хождения без дела из края в край только и делали, что набивали на ненужные мысли. Мне начинало казаться, что я не выдержу, что пять лет — это целая бесконечность… А усугубляло всё это то, что я не знал ровным счётом ничего о том, что происходит там… Как чувствует себя Мэйбел, после произошедшего в императорском дворце? Тяжело ли ей? Конечно же тяжело. А я совсем ничего не мог для неё сделать…       Спасение от мук моего подсознания помог мне отыскать Честер. Однажды он привёл меня в библиотеку, что находилась в подвальных помещениях замка, и куда я сам никогда не имел намерения спускаться. И больше меня оттуда было не вытащить. Я читал, зачитывался, буквально пожирал эти книги, только бы больше ни о чём не думать. И это помогало. В самом деле необыкновенно помогало. Я мог сидеть там неделю напролёт, пока меня не вытаскивал вернувшийся Хадес, настаивающий на необходимости душевного покоя… Честер же не ограничивал меня ни в чём, хотя сам он вёл довольно аскетичный «образ жизни». Он был негнущейся струной стального благоразумия с единственной, я бы сказал «тихой», страстью к кулинарии, которую Хадес всегда высоко оценивал, отвешивая самые превосходные эпитеты, всегда разные, между прочем, которые приходили ему на ум. И я старался от него не отставать. О том как Честер оказался здесь мы больше не говорили. Да и не нужно это было. После того, как я «поселился» в библиотеке замка, мне удалось сдружиться с ним. Нас в самом деле много что объединяло — любовь к чтению, рваное прошлое и, как говаривал Хадес, «вечно понурое» выражение лица… Что ж, что-то в этом определённо было, хотя Честера подобное определение явно не устраивало… Ну и, конечно же, совместные попытки усмирить летящие в разные стороны всплески самовыражения Хадеса, так часто противоречащие нашему общему пониманию нормального…       Так и жилось… От секунды к секунде. От минуты к минуте. От месяца к месяцу. От года к году… Страницы пятого самодельного календаря подходили к концу, приближаясь к столь старательно выделенному алым цветом кружочку.       — Неужели прошло целых пять лет?.. — вздохнул Хадес, откладывая виолончель в сторонку и откидываясь в своё мягкое кресло.       — Даже как-то не верится, — взгляд Честера замер на мне и его глаза чуть сузились. — Ты стал чуть выше.       — Разве? — я пожал плечами.       Да, пожалуй, в самом деле стал. Если судить по человеческим меркам в этом году мне должно было исполниться двадцать четыре. Но, если честно, это было последним, о чём я думал. Весь последний год я не мог найти себе места. Не помогали ни книги, ни разговоры с Хадесом и Честером. Все мысли кружились вокруг одной единственной фигуры. Мэйбел. Я и без того всё время думал о ней, но теперь… Это было сравнимо с разрыванием самого себя в клочья изнутри. Как она? Где она?.. В памяти так ярко всплывали обрывки воспоминаний столь тёплых и желанных. Как бы я хотел вернуться туда… снова быть там… с ней. Снова слышать, как слетает с её губ моё имя… Имя, которым зовёт меня только она. Конечно, теперь она уже совсем взрослая девушка и наверняка многое изменилось за последние пять лет. Но что-то внутри меня отчаянно кричало о том, что измениться могло что угодно, но только не она. Нет-нет, конечно же не она. Она всё та же милая, добрая Мэйбел, которая жила в моей памяти. Тот светлый ангел, что никогда не отворачивался, а лишь тихонько брал за руку и вёл за собой из тьмы на свет. Она — та, кто подарил смысл моей жалкой жизни. О, Господи… Я так… так сильно хотел её увидеть!       — Ты снова витаешь в своих мыслях, — Честер ткнул меня пальцем в плечо, заставляя вздрогнуть.       — Да брось! А как он должен себя вести? Осталось ведь чуть больше суток… — одёрнул юношу Хадес. Немного помолчав, он прибавил: — Осталось полчаса.       Ровно за день до материализации тела душе было позволено спуститься в мир живых, чтобы принять окончательное решение о том, хочет ли она возвращаться.       Об этом обычае Хадес удосужился рассказать мне всего неделю назад. Моё ожидание сократилось лишь на сутки… На целые сутки! И пусть никто из моих друзей не сможет увидеть меня, и пусть никого из них я не смогу коснуться, но я буду там! Буду рядом с ними! Буду рядом с ней… Если бы не мягкий золотистый свет от огня, что ложился на моё лицо, Честер бы не преминул указать на мои зардевшиеся щёки. Эгоист… Какой же я всё-таки эгоист.       Минуты тянулись мучительно долго и от тиканья настенных часов становилось тошно. Усевшись на подоконник, честер отбивал по стеклу какой-то странноватый ритм. Хадес задумчиво вглядывался в камин, будто пытаясь найти там что-то новое… Это была уже привычная мне картина, которая сегодня казалась совершенно особенной.       — Спасибо вам, — мой голос был слишком резким для этой обволакивающей тишины.       — Спасибо тебе, — вторил голос Хадеса, в ту секунду слишком похожий на сипение дымохода…

***

      Вдвоём с Честером мы стояли у ворот замка, ожидая ушедшего пару минут назад Хадеса. Окружающий замок лес был всё так же глух, небо своей плотной чёрной массой вдавливалось в шпили башен. И только туман казался каким-то по-особому серебристым… То тут, то там в нём загорались и потухали крошечные огоньки, делая его похожим на магическую завесу, которой иногда пользовался учитель…       Вдруг в тумане что-то зашевелилось, и в нашу сторону двинулся отделившийся кусочек серебристого лесного покрывала, сотканного из самого настоящего шёлка. По мере того, как он приближался, всё чётче вырисовывались объёмные складки струящейся ткани и россыпь гладких белоснежных волос. Это был Хадес.       — Пора, — одними губами сказал он и едва заметно улыбнулся.       Я взглянул на Честера, что стоял рядом со мной.       — Иди, — не оборачиваясь сказал он. — Я буду приглядывать за тобой. Встретимся утром.       Верно. Я улыбнулся и поспешил спуститься к лесу, где ждал меня Хадес. До моей полной материализации я смогу видеть этих двоих. Ещё не время говорить «прощай»…       — Готов? — Хадес похлопал меня по плечам, поправляя капюшон бордовой накидки. Пока я жил здесь, он выделял мне целые горы одежды, но возвращаться обратно нужно было только в том, в чём пришёл. Мысленно поблагодарив Честера за то, что он сумел каким-то чудом придать моему скромному одеянию чуть менее потрёпанный вид, я кивнул. — Отлично.       Хадес закрыл мои глаза рукой, и земля пропала из-под ног… В газах что-то мелькало и странные звуки будто от погружения в воду терзали слух. Секунду? Две? Сколько длилось это ощущение? Не знаю… Сложно сказать. Всё это как появилось, так и пропало в одно мгновенье ока.       — Открывай.       С трудом разлепляя веки, я не переставал удивляться тому, насколько, оказывается, яркой бывает ночь. Усеянное звёздами небо выглядывало сквозь полупрозрачные занавески, которые будто бы светились в лунных лучах. И эти блики на стенах и в зеркалах… Я словно попал в волшебный сон, полный стольких красок. Неужели ночь в земном мире бывает настолько яркой?       — Г-где мы? — пока глаза потихоньку привыкали к свету, я пытался осмотреться. Эта комната была мне знакома. Я помнил эти бледно-зелёные стены, эти занавески, этот балкон с резной балюстрадой… Это была комната, что соседствовала с моей в поместье. Но почему мы здесь? Сколько себя помню, она всегда пустовала.       — Мне показалось, что сюда ты захочешь прийти в первую очередь.       Я непонимающе взглянул на Хадеса, на что тот лишь легонько кивнул в сторону кровати. Только теперь я заметил, что в комнате кто-то был. Там, за голубой тканью балдахина, под одеялом определённо кто-то спал. Не задумываясь я сделал несколько шагов и так и замер в паре метров от пастели.       Длинные тёмно-синие волосы, так красиво отливающие в блеске луны, были рассыпаны по подушке. Нежные, аккуратные черты бледного лица подчёркивали пушистые чёрные ресницы и розовые, плотно сомкнутые, изящные губы… Тонкая рука с длинными пальчиками покоилась у головы…       Я ни секунды не сомневался… Передо мной была Мэйбел…       — Чего ты так застыл? Ты же хотел её увидеть, я прав? — Перегнувшись через моё плечо спросил Хадес. — Почему бы не подойти поближе?       — Нет!       Сам не зная отчего, я повернулся к нему и расставил руки в стороны, преграждая путь. Не подходи. Не смей.       — Хэй-хэй, приятель, я же на твоей стороне, — не успел я моргнуть, как Хадес просто-напросто прошёл сквозь меня и направился к кровати, где спала девушка.       — Пожалуйста… не нужно…       Странное чувство тревоги поглощало меня. Будто всё это сон и любое, даже самое мельчайшее шевеление, единственное незначительное действие, и всё это пропадёт, рассыплется, растворится в воздухе. И по мере того, насколько к ней приближался Хадес, это чувство становилось сильнее. А вдруг он её заберёт? Вдруг все эти пять лет были только лишь издевательством? Меня начинало трясти…       — Подойди, хочу тебе кое-что показать.       Сказав это, он слегка сдёрнул с неё одеяло.       — Да что вы в конце концов такое тв…! — я подбежал к нему, чтобы хотя бы попытаться прекратить это безумие, но в мгновенье поняв, на что указывал Хадес, остановился. — Это же…       Из прижатой к груди Мэйбел руки, сжатой в кулак, выглядывал кончик золотого крохотного ключика, от которого отходила тонкая золотая цепочка. Я не верил своим глазам.       — Это же твой ключ, да? — Хадес снова аккуратно укрыл спящую одеялом.       — Да… но… но почему? Зачем она хранит его?       — Кто знает, — Хадес пожал плечами и поплыл обратно в сторону дверей. — Может, скучает… как и ты?       Добрая улыбка озарила его лицо, и мне вдруг сделалось стыдно от своего поведения минуту назад… Да разве мог Хадес причинить ей вред?       — Простите меня…       — Всё в порядке, я понимаю. Оставлю тебя. Встретимся попозже. — С этими словами он подмигнул мне и прошёл сквозь дверь, растворяясь где-то в темноте коридоров.       Я обессиленно опустился на ковёр. Осознание происходящего всё ещё никак не приходило в голову… Неужели я в самом деле здесь? Ворс ковра под ногами не ощущался и, казалось, стоит протянуть руку, как она без труда пройдёт сквозь пол, оказываясь на первом этаже. Всё это было так странно, но вместе с тем ужасно грело душу. Я дома. Я в самом деле дома…       Глаза невольно поднялись, встречаясь с безмятежно спящим личиком напротив.       Привет, Мэйбел. Как ты поживаешь? Надеюсь, Авель не сильно доставал тебя, пока меня не было… Как я и думал, ты выросла прекрасной девушкой… Насколько же счастливы сёстры Флоренс каждый день наряжать тебя в новые наряды? Наверняка они даже уговорили учителя на организацию отдельной комнаты под все платья, которые они для тебя присмотрели… Скольких кавалеров ты свела с ума своей красотой? Могу поспорить, почтовый ящик ежедневно ломится от писем с приглашениями на банкеты и предложениями помолвки… Бедный Кан, наверное, уже замучился с сортировкой. А учитель недоволен. Я уверен, что недоволен! Как может ему нравиться, что столько «никчёмных людишек» вьётся у ног его драгоценной дочери?       Рука потянулась поправить прядку синих волос, но как-то уж совсем безуспешно…       А ты? Как ты к этому относишься? Сколько у тебя теперь подруг? Заставляет ли кто-то из юношей твоё сердце биться быстрее?              Мой взгляд вдруг остановился на тумбе, где стояла небольшая красная коробочка. Не стоило труда догадаться, что было внутри.       Значит, да… Это хорошо. Это правильно. Время ведь уже пришло.       Время… Всё внутри отчего-то сжималось от боли…       Боже мой, сколько же я пропустил… Я ведь так хотел быть рядом с тобой. Видеть, как ты взрослеешь. Хотел быть частичкой того мира, к которому ты пришла теперь.       Но судьба распорядилась иначе. Забавно, знаешь, Хадес сказал, что ты по мне скучала. Честное слово, лучше бы это было неправдой. Я бы предпочёл, чтобы ты совсем обо мне не вспоминала, особенно учитывая то, как нам пришлось с тобой расстаться… Прости, что тебе пришлось увидеть это… Пожалуйста, прости…       Ты, наверное, очень удивишься, когда снова увидишь меня. Будешь ли ты рада? Хоть чуть-чуть? Хоть самую малость? Могу ли я надеяться, что когда-нибудь снова стану частью твоей семьи? Пусть не сразу. Пусть через время. Я буду ждать сколько потребуется. Только позволь мне быть рядом… рядом с тобой.       Горячие капли покатились по моим щекам, и ужасная боль сковала мышцы груди и шеи.       — Я скучал… Я так сильно по тебе скучал…       Сквозь собственный болезненный хрип я услышал тихое бормотание. И насколько же я обезумел, что мне почудилось, будто бы в этом полусонном бреду ты произнесла моё имя…