Damn the past, kiss the future

Эдик стоит около дороги. Это где-то за городом. Дорога большая, асфальтированная. Мимо проносятся фуры и автобусы. Эдик оглядывается. Вокруг него — сплошное поле, где-то вдали виднеется лес. Около дороги стоит указатель с парой букв и цифр, абсолютно не связанных друг с другом. Это… До Эдика доходит. Это не дорога. Это трасса. Он смотрит вниз. На нём колготки в сеточку и максимально короткие джинсовые шорты. Сверху — ярко-розовый кусок ткани, который с натяжкой можно было бы назвать майкой. Сверху надето какое-то неизвестно что из белого, местами грязного, искусственного меха. Эдик на работе. На своей настоящей, истинной работе, для которой он и предназначен. На большую он никогда не будет способен. Осознание этого — как ведро ледяной воды на голову. Будет страшно и очень больно, если кто-нибудь захочет воспользоваться его услугами и останóвится. Драться Эдик не умеет, а ещё откуда-то приходит осознание, что после недодраки им воспользуются с особым рвением, не заплатят, да ещё и выйдут на его сутенёра, который потом сделает выговор, оставит без части зарплаты, а может и заставит работать бесплатно… Эдик в полной растерянности. Куда идти? На горизонте ни одной деревни, ни одного даже домика. Да и куда он пойдёт в таком виде? Больно саднит шрам в уголке губ. На трассе холодно. И без того сильный ветер становится ещё сильнее из-за проезжающего мимо транспорта, хлестает по щекам, вьётся вокруг по сути голых ног. Он пытается закутаться в эту — шубу? — сверху, но она слишком короткая и слишком искусственная. Надо тормознуть какую-нибудь легковушку, может, повезёт, может, его не тронут, довезут хоть куда-нибудь, может, ему помогут. По дороге едет светло-зелёная девятка, выглядящая вполне безобидно. Эдик решается и, делая самое умоляющее лицо, выходит на дорогу и поднимает руку. Машина останавливается. Лобовое стекло опускается. За рулём сидит Веня. — Веня, — Эдик так счастлив видеть его сейчас, — Венечка, помоги мне, увези меня отсюда, я не знаю, что я здесь делаю, как я сюда попал, — Венин взгляд презрительно скользит вниз и обратно по его одежде, — я не знаю, откуда на мне всё это, это не моё, забери меня, пожалуйста, поехали домой, Вень? — Веня поднимает лобовое стекло, и Эдик видит в отражении, как сильно он накрашен. Не так, как он обычно любит — сейчас на нём два голубых пятна около глаз на пол лица, липкая, в сто слоёв, отвратительно-розовая помада и неизвестно откуда взявшаяся нарисованная карандашом чёрная родинка над губой. Он проводит руками по губам, по глазам, пытаясь стереть это, но всё бесполезно — макияж буквально прирос к его коже. Эдик не слышит через закрытое окно, но видит, как Веня зло смеётся. Он стучит руками, уже кулаками в стекло, и Веня снова опускает его. — Венечка, я не знаю, что это, откуда это всё, забери меня, пожалуйста, спаси меня, ты мне очень нужен, пожалуйста, пожалуйста, — в голос пробиваются слёзы, — Веня, ты же знаешь, я люблю тебя, забери меня, пожалуйста, поехали домой, — тараторит он, срываясь на слёзы. Веня молчит, улыбаясь совершенно не по-лебедевски. — Венечка, пожалуйста, скажи хоть что-нибудь, мне холодно, мне страшно, забери меня, увези меня, пожалуйста… — Шлюха, — бросает Веня, поднимая стекло и нажимая на газ. Выхлоп противно бьёт Эдику в нос. Размазывая слёзы по лицу, он пытается бежать за машиной, но остаётся на месте — рядом с тем же указателем, на той же самой трассе. Дорога под ногами становится мягкой и путается, как одеяло. Веня открыл глаза. В комнате было темно. Часы, на которые падал свет луны из окна, показывали три часа ночи. Эдик сидел на кровати, закрыв лицо руками, и, мелко вздрагивая, тихо плакал. — Эдик? — Веня сел, — Эдюш, солнце, что случилось? — он обнял его за плечи. — Плохой сон? — Д-да, — Эдик отнял руки от лица и развернулся к нему, — просто плохой сон. — Кошмар? — Просто ужасный. Вень? — Да? — Веня вытер дорожку слёз с его щеки. — Тебе… — Эдик заплакал сильнее, с трудом выговаривая слова, — тебе правда не противно со мной? Ты не презираешь меня? Из-за того, что я такой… Такой пользованный? — Эдик, роднуль, — Веня обнял его обеими руками, прижимая к себе. — Эдик, даже думать об этом не смей. Ты самый лучший, ты прекрасен, и я люблю тебя таким, какой ты есть. Я тебя люблю не за твоё прошлое или твоё тело, я люблю тебя просто так. Ну не плачь, не плачь, пожалуйста, — он, насколько видел в темноте, целовал Эдика в лоб, в макушку, в виски, чувствуя, как его слёзы текут уже по его коже. — Эдя, Эденька, любовь моя, солнышко моё, ты прекрасен, я тебя люблю, очень, очень сильно люблю, я рядом, всё хорошо, я с тобой, — он поднял лицо Эдика и сцеловал дорожку слёз. — Я же тебе, — Эдик зарыдал ещё сильнее, — после половины города достался… — И я счастлив, потому что никто из них не разглядел в тебе такое чудо, и сейчас я могу любить тебя вместо них. Ты прекрасен, и я люблю всё, что с тобой связано, я люблю тебя так сильно, ты не представляешь, и я готов повторять тебе это каждый день, каждый час, каждую минуту, столько, сколько потребуется, сколько ты захочешь. — Венечка, — голос Эдика не дрожал, он прямо-таки трясся, — я тебя не заслуживаю. Ты заслуживаешь кого-то лучше, кого-то чистого, кого-то такого же… Нормального, цельного, а не разодранную шлю… — Веня приложил палец к его губам. — Эдик, я прошу тебя, не говори такие вещи и даже не думай так. Ты оскорбляешь себя, а это оскорбляет уже меня. Ты самый лучший, самый чистый, самый-самый, и мне не нужен никто в этой жизни, кроме тебя. Ты — ангел, и я сделаю всё, чтобы тебе это доказать. — Венечка, — Эдик прижался ещё ближе и положил ему подбородок на плечо, — Венечка, я так люблю тебя, я не знаю, как бы я без тебя жил, — Эдик уткнулся носом в его щёку. — Я… Просто спасибо. — За что? — За то, что… Ты у меня есть. За всё, что ты говоришь и делаешь. За то, что возвращаешь меня к жизни. За… За то, что ты меня любишь. И за то, что я могу любить тебя в ответ. И прости меня. — Господи, Эдь, за что? — За то, что я… Что я тебя не дождался и теперь я… Такой. Если бы мы встретились раньше, всё было по-другому. — Эдик, родной мой, никогда не вздумай передо мной извиняться. Это я должен перед тобой извиняться за то, что не могу построить тебе храм. Если мы не встретились раньше, значит, так надо. Может быть, раньше мы бы не смогли так сильно полюбить друг друга. Я всю жизнь ждал только тебя, слышишь? Ты — моя судьба, и по-другому быть не может. Я люблю тебя, потому что ты прекрасен, и мне абсолютно всё равно, сколько и кого у тебя было. Я люблю тебя сейчас, а сейчас я тебя обнимаю. Я люблю тебя и хочу быть с тобой, несмотря на любые цифры. Не думай и ты о них, пожалуйста. К чёрту это прошлое. Поцелуй будущее. Эдик шмыгнул носом, вытер слёзы со щеки и мягко прижал свои губы к Вениным. — Ты — моё будущее.

__________

Сегодня Веня проснулся первым. Первое, что он увидел был лежащий совсем рядом Эдик — они буквально соприкасались носами. Эдик ровно дышал и слегка улыбался — наверное, сейчас ему наконец-то снилось что-то приятное. Веня провёл рукой по его щеке, искренне любуясь. До его будильника оставалось ещё пятнадцать минут. Он тихо выключил его, чтобы тот не разбудил Эдика, и ушёл в ванную. Смыл ледяной водой остатки ночи с лица, закинул чёлку рукой назад. Уставился на себя в зеркало, скользнул взглядом по красным и фиолетовым пятнам на шее. Неужели его любят? Веня никогда не был особо закомплексован и не считал, что любить его не за что, но любовь Эдика казалась ему просто каким-то чудом. Ведь Эдик, думалось Вене, создан для чего-то элитного, люксового, роскошного, а он может предложить ему только однушку на пятом этаже одной из многочисленных многоэтажек… Но Веня мог предложить ему свою любовь. Своё сердце, а не жилплощадь, статус или деньги. А это было намного, намного важнее и дороже. Потому что любовь купить нельзя, и она неподвластна кризисам, курсам и инфляциям. Когда Веня вернулся в комнату, Эдик уже проснулся и тянулся во все стороны, раскинувшись по кровати. — Доброе утро, — Веня вынес из ванной свою одежду, оставленную там вчера. — Доброе. Ты куда собрался? — На работу, у меня же утренний сегодня. — О-о-о, — разочарованно протянул Эдик, — не-ет, ты же не оставишь меня таким прекрасным утром? — Я ненадолго, он у меня один сегодня. А ты на работу не собираешься? — Не, — Эдик перевернулся и лёг так, что его голова была на краю кровати, а ноги около подушек. — Меня сегодня дублёжат, — улыбнулся поднятой брови Вени. — Замещают меня. — У тебя есть сменщик? — Сменщица. Она работает на миллионе работ, так что в магазине редко появляется. Но сегодня вот добралась до него, так что я отдыхаю. А где мой утренний поцелуй? — Веня нагнулся и нежно поцеловал Эдика, который обнял его за шею, не давая отстраниться. — Я-то думал, проснёмся, полежим часика три, поголубёжимся… А ты никак не можешь не ходить туда? — Могу, конечно, — Веня открыл окно, впуская в комнату утреннюю майскую свежесть, — но вот завтра не смогу, приду туда, и понесётся: Вениамин Александрович то, Вениамин Александрович сё, а где вы были, а почему вас не было, а what the fuck вы вообще творите… Ну их всех, лучше на часок сходить, чем два часа оправдываться. — Ладно, Вениамин Александрович, я вас отпускаю. Но только на час! Чтобы без внеплановых задержек! — Буду дома без опозданий! Ты ещё заснёшь? — Не, не думаю. — Эдик облизал его взглядом. — Ве-е-ень? — Он перевернулся на живот. — А? — Веня уже накинул рубашку на плечи. — Не надевай. У тебя же есть ещё немного времени? — Ну да, а что?.. — Эдик стянул одеяло максимально низко, так, что стало видно узкую дорожку коротких волос внизу живота. — Ох, — Веня залился своим фирменным красным, — Эдюш, может, не сейчас? — А когда? — Ну… Потом? — Потом будет ещё раз. Не отлынивай. — Эдик, но ты проснулся десять минут назад… — Ну, так самое оно, — он грациозным движением ноги откинул одеяло в сторону и распахнул объятия. — Иди сюда. — Эдь? — Ммм? — Веня одной рукой обнимал Эдика, который лежал у него на плече и держал за другую руку. — Что тебе сегодня снилось? — Ой, — Эдик улыбнулся, — мне снилось, что мы куда-то с тобой едем, такая широкая дорога, и вокруг поле, а на нём цветы, и небо такое синее, и так солнечно и тепло, по радио ещё песня эта… «Это только начало лета и нашей любви», я её в школе на дискотеках очень любил, и ты за рулём сидишь и держишь меня за руку, и мы едем, и едем, и едем… — Здорово. — Веня был рад, что он забыл свой ночной сон, каким бы тот ни был. — Правда, летом надо взять отпуск и выехать куда-нибудь. У меня мама живёт в деревне, не очень далеко отсюда, хочешь, познакомлю вас? У неё там хорошо, свежий воздух, природа. Будем ночью на звёзды смотреть, а по вечерам жечь костры или в полях валяться… — Хочу, — Эдик поднял голову и упёрся подбородком ему в плечо, — хочу. А речка там есть? — Есть, будем купаться и загорать. — Здорово… Я сто лет вот так в речке не плескался. — Ну, вот, летом отвезу тебя, — он коротко поцеловал его. — Эдь, мне надо собираться. — Эх, ну что ж, иди. Работёжить — это святое… Что там у нас в мире творится? — Эдик нашарил рукой на тумбочке радиоприёмник и включил его. «This is no time for crying, dance, don't you hear them play our song», — запел женский голос. — Ой, — Эдик прибавил громкость, — обожаю Аббу! — Потанцуем? — Веня встал с кровати, выпрямился в струнку, красивым движением головы откинул чёлку назад и протянул Эдику руку. — Ты умеешь? — Восхищённо улыбнулся Эдик, вставая с кровати. — Да, я танцевал на выпускном… — Я тоже! Но можно ты поведешь? — Давай, — Веня правой взял Эдика за руку, левой за талию, и они осторожно закружились по комнате. Веня двигался плавно, глядя Эдику в глаза и улыбаясь. Если чего-то Эдику и не хватало для полного образа принцессы, то вот этого. За окном шёл утренний дождик, за стенкой ругались соседи, старая однокомнатная хрущёвка, быть может, праздновала сегодня своё тридцатилетие, а он чувствовал себя, как будто он кружит по пятидесятиметровым залам Версальского дворца. Хотя если бы сейчас ему предложили выбрать между старой хрущёвкой и Версалем, он бы, не задумываясь, выбрал первое. В Версальском дворце надо было бы танцевать с принцем, а он хотел танцевать только с Веней. Песня закончилась. Веня за талию притянул Эдика к себе, не отпуская его руку, и, приподнимаясь на носочках, поцеловал в лоб. — Я так не хочу тебя отпускать, — Эдик прижал его прямо к сердцу. — Это совсем ненадолго. У меня же только утренний. К обеду вернусь, и весь день будем вместе. — Я вообще не хочу тебя никуда отпускать… — Взаимно, Эдь, взаимно. — Ты говорил про переезд вчера… — Да, ты же не передумал? — Нет конечно! Можно будет это сделать в эти выходные? — Конечно! — Чтобы ты по утрам мог не уходить к себе, а быть со мной… И чтобы я мог уехать отсюда. Ненавижу эту квартиру. Она напоминает… О лишнем, — это осознание пришло внезапно. — Мы будем жить вместе, и всё будет хорошо. А сейчас мне уже пора. — Всё уже хорошо. Иди, — Эдик быстро чмокнул его в губы и выпустил из объятий.

__________

Веня зашёл в квартиру. — Ну вот, собственно, я всё рассказал, — Эдик сидел в кресле около открытого балкона, с пятачками огурцов на глазах, и разговаривал по телефону, попутно подпиливая ногти. — Те три дня перед твоим концертом были сумасшедшими. Зато как я сейчас счастлив! Да, он такой котик, ты не представляешь, — Веня замер в дверном проёме, не столько слушая, сколько любуясь этой картиной. — Господи, Сев, я так сильно влюблён, и, кажется, это впервые в жизни. Ну, как бы, ты помнишь, сколько у меня было всяких разных… Ты помнишь. А такого ни разу не было. Ну, с Веней это… По-другому! Я на него смотрю и у меня солнце внутри взрывается, и я готов на него всю жизнь смотреть. И когда он уходит, ну, на эфиры, мне всегда так не хочется его отпускать. Он только дверь за собой закроет, а я уже скучаю, несусь к телеку. Знаю, что до новостей ещё пятнадцать минут, а уже сижу у экрана, секунды считаю. И когда телек выключаю, сразу его жду. Вот сейчас ты позвонил, и я сижу, с тобой разговариваю, а сам жду. Он же уже отновостёжил, значит, скоро придёт. Я тут себя пока в порядок привожу. Ты знаешь, Сев, вы с Федей очень давно вместе, и ты вот это вряд ли поймёшь, но мне кажется, что моя жизнь вот только сейчас началась. Вот неделю назад он появился, вот это всё пронеслось — и вот я живу. И во всей моей жизни не было никого, только он. Ну и ты конечно, куда ж я без тебя. — Эдик отложил пилочку и взял в руку трубку, зажатую под ухом. — И ты знаешь, Сев, я первое время не понимал, что со мной вообще происходит, а сейчас я тебе точно могу сказать, что я его люблю. Вот его самого. Не как раньше, деньги там или связи. А его самого. Я помню, раньше мог так с крыши какого-нибудь рестика так смотреть вниз на город, и то мне было не так, и это не эдак, и шуба холодная, и шампанское горькое. А сейчас мы сидим на кухне, пьём чай, он меня так за руку берёт, в глаза смотрит, и всё, и я счастлив, и мне ничего больше в этой жизни не надо. Я, честно, не знаю, чем я его заслужил, может, я просто своё отстрадал, или я ему послан как наказание или испытание, а только вот он моё спасение. Я как будто вот висел над пропастью, уже падал почти, а мне дали руку и вытянули меня. Да, я могу в метафоры. И ты знаешь, мне как-то раньше наплевать на себя было — ну, существую и существую, ничего особо не надо, ничего особо не хотелось. Живу и живу. Убьют за старые косяки — ну и убьют. А сейчас как-то… Хочется жить, чтобы быть с ним рядом. И за прошлое за своё мне стыдно раньше не было. А сейчас так подумаю — Сев, я ведь был проституткой! Ну, конечно, это так не называлось, но ведь я ей был! И мне сейчас впервые за это стыдно. Хотя знаешь… С Веней я вообще об этом не думаю. С Веней я просто счастлив, здесь и сейчас. И не было больше у меня никого и никогда. Только Венечка, первый и единственный. Как с чем? Аааааа, — Эдик улыбнулся, — кто бы сомневался, что ты спросишь. Он огонь, о-гонь! Нет, ну, то есть, девственник, конечно, но как он краснеет, это надо видеть! Хотя нет, тебе не надо, никому не надо, мне только надо. Но он достойный ученик, схватывает на лету, ещё и инициативный такой, и с большим потенциалом… Во всех смыслах. И… Он как будто чувствует моим телом, вот я собираюсь его о чём-нибудь попросить — а он берёт и сам делает. Интуиция, конечно, мне бы такую интуицию. А ещё он спрашивает! Сев, ты понимаешь? Меня впервые в жизни спросили, можно ли меня поцеловать! Я ему, конечно, «нет» никогда не скажу, но он постоянно что-то спрашивает, и это так… Приятно. Это же вроде уважением называется, да? Ну вот. Я… — Эдик встал и начала ходить туда-сюда, придерживая круги на глазах пальцами. — Ой, ну, мне как бы тут вообще особо делать ничего не надо, инстинкты всё делают сами, но я как бы… Как тебе сказать… Я никогда и ни с кем так не старался. Я прям вот хочу его впечатлить, даже нет, не так, хочу, чтобы ему было хорошо. Ты понимаешь, секс такая вещь… У меня вот о нём есть очень много плохих воспоминаний, и я хочу, чтобы у Вени их не было. Вообще я так хочу, чтобы он был счастлив. Вот даже моё счастье у меня ни разу не в приоритете, а за него я драться готов. И если вдруг для его счастья будет надо, чтобы я ушёл… — Никогда! — Веня сорвался с места и крепко обнял Эдика, выбивая из его рук трубку. — Ой! — Эдик вздрогнул, и круги огурцов упали с глаз. — Я не заметил, как ты зашёл. Ты, — слегка покраснел, — ты многое успел услышать? — Ну, так, не очень… Эдик, моё счастье — это ты, если ты будешь рядом со мной, если я смогу просто видеть тебя, просто знать, что ты счастлив, я буду счастлив тоже. Я люблю тебя, так сильно, ты не представляешь. — Господи, Вень, — Эдик обнял его, прижимаясь губами к его лбу. — Повтори это ещё раз, пожалуйста. Веня чуть отодвинулся от него, заглянул ему в глаза и чётко, размеренно сказал: — Я. Люблю. Тебя. — И я тебя, и я тебя люблю! — Эдик бросился зацеловывать его.