Тайная вечеря

Это место обладало необычайной таинственностью, которой могли похвастаться далеко не все учебные заведения этого города или даже страны. Достаточно случайно брошенного взгляда на ограду, сплошь завитую диким плющом, как по телу пробегали едва заметные мурашки, а внутреннее чутье слабым эхом отзывалось в голове о приближающейся опасности. Конечно, это ощущение угасало спустя несколько секунд после зрительного контакта со старыми деревянными окнами или каменным фонтаном, затерявшегося среди разнообразия растительности, но сталкиваясь с этим зданием все снова и снова это чувство невозможно было отпустить. И вот однажды ты обнаруживаешь себя напротив главных ворот, таких же черных и извитых, как и все представление об этом месте. Ты стоишь, едва дышишь, ведь все твое внимание, весь твой дух посвящен изучению каждой мелкой детали, каждого куста дикой розы, что так пышно цвели в это время года. Это место можно было разглядывать часами, даже не заходя внутрь, на территорию кампуса. Где – то вдалеке из открытого окна ненавязчиво с порывом воздуха будет доноситься известная всем пьеса – багатель Людвига ван Бетховена. И сердце, отдавая дань каждой ноте, будет биться в такт неуловимому чувству царящего вокруг мрачного искусства, в погоне за которым из года в год в эту академию поступали студенты. Иногда казалось, что над этим местом всегда ходили тучи, дожди были сильнее, чем в округе, а солнце лишь украдкой, своим самым скромным лучом касалось огромного, панорамного окна, выходящего в общий сад. Как только за тобой закрывались железные двери приходило полное осознание мистичности этого места, во всей этой живописности прослеживался внутренний эмоциональный надрыв. В одиночестве прогуливаясь по каменным дорожкам параноидальные мысли постоянно преследовали тебя. Деревья между собой перешептывались с порывом ветра на лиственном языке. Каждое здание живет и дышит, оно наблюдает. И вот ты с полной уверенностью говоришь себе, что в этом месте нет секретов, что здесь все известно, потому что невидимые наблюдатели снуют по всюду, но в один момент происходит нечто настолько ужасное, что все окружение становится не просто наблюдательным, оно превращается в опасное. Я поступила в академию искусств год назад, лелея мечты стать выдающимся писателем и получить Пулитцеровскую премию. С моим средним баллом, небольшими публикациями в местных журналах я могла бы поступить в университет ближе к моему дому с более высоким рейтингом, но однажды столкнувшись с этим местом я никогда больше не смогла стереть его из моей головы. Практически каждую ночь мне снились высокие, железные, черные ворота, серая каменистая дорожка, которая вела в главный корпус академии. Я была одержима мыслью попасть именно сюда. Второй год проходил обычно. Мое одинокое студенческое существование я разбавляла чтением Достоевского. На выходных я выбиралась в город попить кофе с коньяком. Октябрь начался стремительно, дождливо и ветрено. Был вторник. Я пришла на лекцию по философии античности одна из первых, второй день я ломала голову над написанием эссе на тему роли религии в произведениях Рэя Брэдбери, а так как Рэя Брэдбери я не любила, то и анализировать его произведения с точки зрения религиозной составляющей – мне было в тягость. - Не доброе утро, Векслер – и вот мое одиночество было скрашено появлением верного соседа по парте на всех общих лекциях и парах Николасом Краузе, - все – то ломаешь голову над эссе? Хочешь совет? – не услышав моего ответа, он продолжил – напиши, что в романах Рэя Брэдбери не было религиозных мотивов, что каждая строчка, любой подтекст несли в себе только фантастические пейзажи придуманного им общества. - Хорошая идея, Краузе, но у меня впереди еще целая неделя, - я любезно протянула ему кусочек шоколадки. С Николасом мы случайно познакомились на выходе из любимой кофейни, он по-джентельменски одолжил мне сигарету. У нас завязался интересный разговор о том, что Спиноза был скрытым гомосексуалистом и после этого вот уже более года мы по возможности сидим вместе. Николас учился на архитектора. Он хотел проектировать музеи и библиотеки. Будучи французом немецкого происхождения, большую часть жизни проживший в Англии – он чувствовал себя везде как не в своей тарелке. Мы не были друзьями, скорее партнерами по учебе. Общались только на занятиях, даже не сидели вместе в столовой и точно не переписывались в социальных сетях. Но благодаря его вниманию я не чувствовала себя уж совсем одинокой. У Николаса было гораздо больше друзей и знакомых, чем у меня, несмотря на то, что где – то глубоко в его душе сидела мрачная составляющая из – за которой он был склонен к унынию и черному юмору. Но все же этому молодому человеку удавалось искриться добротой и теплом, возможно, все дело было в кудряшках. Кудри даже Карлосу Робледо Пуче придавали ангельский вид. Лекция проходила как обычно, иногда, Николас вставлял свои умозаключения между повествования преподавателя, делая это настолько естественно, что никто и не думал назвать его выскочкой. Последние пару лекций были посвящены школе киников, хотя, как верно подметил Николас, школой это было назвать сложно, ведь у них не было центра преподавания, как, например, у Платона, поприщем для вещания своих идей у которого служила академия. Философия киников привлекала меня своей античной панковостью, отрицанием благ, авторитетов, мне нравился тот вызов, что киники постоянно кидали своим современникам. Я - будучи человеком капиталистического склада ума, боготворящим технический прогресс, и всевозможные жизненные удобства вначале поражалась эдакой собачьей жизнью, что избрали философы данного направления, но сейчас даже чувствовала зависть к той непомерной смелости и равнодушию перед всеми. Хотелось бы мне настолько не зависеть от общества. Являясь интровертированной личностью, ценящей одиночество и покой, я прекрасно осознавала, что восстать против привычного уклада своей жизни никогда бы не смогла, не смогла бы жить в осуждении, поэтому всеми силами старалась не выделяться. Сделать это в академии было достаточно легко. Таких душевно ранимых девушек, гардероб которых на восемьдесят процентов состоял из черного цвета, тут было чуть меньше половины. Меланхоличные, задумчивые. Поколение тамблер герл, все мы практиковали селф – харм в пубертатном возрасте, плакали под Nirvava и находили утешение в книгах или медиа, про таких же потерянных и одиноких людей. Я перестала чувствовать себя особенной. Даже моя мечта была общей, ведь почти все на моем потоке хотели получить Пулитцеровскую премию. Так академия убила во мне все зачатки индивидуальности и стремлений. Я плыла как рыбка в общем потоке таких же рыбок. Погода за окном стремительно ухудшалась, грозовые тучи нависли над академией, как испортившаяся вата. - Векслер, можно одолжить у тебя учебник по латыни до завтра? – выходя из лекционного зала спросил меня Ник. По велению бессознательного я согласилась одолжить учебник, причем сделать я это захотела прямо сейчас, так как следующей парой в моем расписании было окно, я решила, что прогуляться с Ником до моей комнаты – будет неплохим развлечением. Мы шли по вымощенной камнем дорожке, обдуваемые осенним ветром, начинался дождь. Мы болтали ровным счетом ни о чем и обо всем сразу. Стремительно ухудшавшаяся погода не прибавляла нашему шагу скорости, а разговору пустословия. Николас восхвалял Lebanon Hanover, я безукоризненно соглашалась. - Ты чувствуешь? – он вдруг остановился и внимательно посмотрел куда – то в сторону парка. - Я чувствую только холодные капли дождя, что норовят залезть мне под шиворот. Я чувствую ветер и что воздух стремительно сгущается, так что, кажется, будет гроза. Краузе разочаровано посмотрел мне в глаза, затем, улыбнувшись, пошел дальше. Моя комната находилась на третьем этаже в самом конце коридора. Мы жили по двое, максимум по трое человек. Мне повезло жить с соседкой еще более необщительной, чем я. Она была на курс старше, училась на художника и звали ее Вики Харрисон. Это было абсолютно все, что я о ней знала. Я вставила ключ в замочную скважину и, на мое удивление, дверь не была заперта. На самом деле, в нашем мире предсказуемо практически все. Люди знают, когда у осетровых рыб начинается нерест, благодаря генетике мы можем с точностью предсказать какого окраса родятся котята у кошки. Если создать сверхразумный компьютер, загрузить туда все уравнения мира, константы, производные – то человек смог бы предсказывать будущее. Но, к сожалению, ничто нельзя просчитать, предугадать. Наперекор с обыденностью, покоем существует некая субстанция – имя которой природный, или же, если размышлять о мире с теологической точки мировоззрения, божественный хаос. Этот хаос нельзя просчитать, предугадать или подчинить себе. Он врывается в наши жизни, переворачивая все с ног на голову, изменяя нас самих и окружающую действительность. Обычно, открывая дверь своей комнаты, ты не ожидаешь увидеть перед глазами ноги, подвешенные в воздухе. Я медленно поднимала глаза, зная, что увижу. Кортизол уже выделился, поэтому мой пульс резко участился, ладони вспотели, а живот пронзили спазмы. В данной ситуации можно было закрыть глаза, отвернуться и, прижавшись к Николасу, жалобно заскулить от страха, но невероятное любопытство охватило меня. Последний раз я видела труп, когда мне было 8 лет. Это был мой троюродный дедушка. Он умер от рака простаты в 67 лет. Он выглядел спокойным и старым, лежа в своем гробу из коричневого дуба. Я приняла его смерть, как само собой разумеющееся явление, как обычную смену дня и ночи. Вики выглядела напуганной. Думаю, всех самоубийц на последних секундах жизни одолевает страх. Вдалеке послышались первые раскаты грома, что придавало сложившейся картине еще больше трагичности. Вики сделала прочную петлю, обвязала люстру веревкой, встала на стул и сделала свой последний шаг. Хаос, неважно какой именно он был природы, охватил сознание моей соседки и покрепче сжал ее горло. Опустив глаза, я увидела, что Николас держит меня за руку, до этого момента его руки я не ощущала. Я подошла к Вики. Пульса не было, а тело уже начало отпускать тепло. Я прошла далее к столу, взяла учебник латинского и вручила его недоумевающему Николасу. - Кажется, ты просил.