Тайная вечеря

Мы сидели с Николасом в приемной у ректора. Наше совместное времяпровождение било все рекорды, и я была бы безмерно рада этому факту, если бы не обстоятельства, связавшие нас. Мы не сказали друг другу ни слова за все это время. Говорить не хотелось. Хотелось исчезнуть. Нам вручили по чашке горячего зеленого чая, но, взяв ее, мне стало тошно. Я не понимала зачем нас закрыли в этом кабинете, но догадывалась, что таким образом пытались сдержать информацию о случившемся. - Ты знала? – Николас продолжил смотреть в стену. - О том, что она собирается убить себя? Нет. - Она слушала Gloomy Sunday, ты не заметила? Музыка в ее наушниках была слишком громкой, а окружавшее нас слишком тихим. - Я слышала только гром. В кабинет зашел ректор – Арчибальд Джексон, наполовину американец, наполовину англичанин. Высокий, средних лет широкоплечий брюнет, с красивыми, правильными чертами лица и пронизывающими глазами цвета льда эффектный мужчина, к тому же, невероятно умный, загадочный и харизматичный. Он взял стул и сел напротив нас, по-отцовски улыбнувшись, заговорил: - Мне действительно очень жаль, что вам пришлось столкнуться с этим. Вики покончила с собой, причин мы не знаем. Она не оставила записки. Мы уже сообщили ее родителям о случившемся. Завтра они заберут ее вещи. Вам нужно отдохнуть, поэтому завтра вы вдвоем освобождены от занятий, без отработок, разумеется. Я позвонил психологу, она будет беседовать с вами пока вы нуждаетесь в этом. – я посмотрела на Ника, он был спокоен. – Ева, мы найдем тебе место в другой комнате, уже сегодня ты сможешь переехать. - Я не хочу – тут словно я очнулась ото сна, расправила плечи и под удивленный взгляд Джексона продолжила говорить, - я не боюсь мертвых, не верю в истории про приведения и самое главное - я люблю свою комнату, она идеально расположена, никто не ходит возле нее по вечерам. Моя половина комнаты не виновата, что Вики решила покончить с собой. И я не хочу съезжать. Вы сказали сами, что это самоубийство – это не место преступления. Пока я не вижу ни одной весомой причины моего переезда. Джексон одобрительно кивнул и позвал меня в кабинет для личного разговора. Ника отпустили к себе. - Я восхищен твоей смелостью, но в глубине души, надеюсь, что это не посттравматический синдром, - он наливал мне в фарфоровую чашку из личного сервиза чай, - К тому же, я надеюсь, что ночью ты не выбежишь из комнаты с криками, потому что, Ева, плохие воспоминания оживают по ночам, они приобретают новые формы, запахи и краски, забираются глубоко в подсознание и сковывают оковы разума. Вы прожили вместе год, ты не чувствуешь потери? - Нет. - Почему? – он сел напротив, наши взгляды пересеклись и по моему телу пробежали мурашки. - Мы не были близки – я старалась изо всех сил не выдавать свое волнение и смущение, -- мы практически не разговаривали, она вечно где – то пропадала, а если и была в комнате, то либо спала, либо рисовала. В любом случае она почти никогда не снимала наушники, тем самым дав мне понять, что разговаривать со мной она не хочет. - Значит, ты не знаешь были ли у нее отношения с кем – нибудь? Близкие друзья? Я напряглась. За все время нашего проживания я ни разу не видела, чтобы к ней кто – то приходил или она разговаривала с кем – нибудь. Она создавала впечатление абсолютно одинокого человека, который всей душой погружен в рисование. Она разрисовала нам стены в комнате. Художником она была выдающимся, насколько я слышала – лучшая на своем курсе. - Я не думаю, - после продолжительной паузы начала я, - что она была глупой. - Глупой? - Как я понимаю, вы подозреваете, что этот суицид был на почве неразделенной любви, тяжелого расставания, но нет. Она создавала впечатление человека, полностью погруженного в учебу и саморазвитие. Джексон поблагодарил меня за разговор, пожелал мне всего хорошего и настоятельно порекомендовал посещать психолога. Я невидимой тенью проникла в свою комнату. Абсолютно ничего не выдавало недавнего происшествия. Мне показалось, что стало даже чище, чем было утром, скорее всего, помыли полы. Улегшись удобно на кровати, я смотрела на люстру. Люстра была обычная, ничем непримечательная. Я вспоминала о ней только во время отъезда, потому что нам нужно было сделать генеральную уборку в комнатах, и протереть пыль входило в пункт того, что нужно было сделать. Зато теперь я точно знала, что крепление было сделано на отлично. Я повернулась на левый бок и теперь мой взор упал на соседнюю кровать. Мне показалось, что она истончает холод. На прикроватной тумбочке лежали кучи рисунков, ежедневник и скетчбуки. Неужели она не оставила записки? Вот так просто, без объяснения причин свести счеты с жизнью. Мысли о скоротечности существования, неминуемой смерти и глазах цвета льда мистера Джексона вскоре нагнали на меня сон. Открыв глаза от аккуратного стука в дверь, я обнаружила, что за окном уже сгустились сумерки. Я проспала часа четыре, не меньше. Первое, что удивило меня, почему Вики просто не откроет дверь своим ключом, и, увидев на пороге моей комнаты Николаса, воспоминания о произошедшем окатили меня словно ледяной водой. Я пропустила Ника в комнату, и закрыла за ним дверь. Он посмотрел на люстру, затем на меня. - Я не помешал? Я писал тебе, но ты не отвечала, поэтому решил проверить тебя сам. Проверить? Он переживал за меня? Или дело было в другом. Я рассказала, что проспала все это время. Ник достал из-под пазухи пиджака бутылку виски. Разлив его любимый напиток по кружкам, мы начали молча заливать их содержимое в себя. Алкоголь обжигал горло, но оставлял после себя тепло, растекающееся, как масло по раскаленной сковороде. - Ты проверяла ее вещи? – я вернулась в мир сущий из мира его каштановых кудрей, на которые бесстыдно залипала вот уже минут 20. - Нет – неожиданно для себя эта идея показалась мне весьма привлекательной. А посмотреть ее рисунки мне всегда было интересно. Молча мы подошли к ее тумбочке, Ник, покачиваясь, присел на корточки и начал подавать мне кучи листков и альбомов. Вики рисовала изумительно, мне даже стало жаль, что мир потерял такого выдающегося художника, но чем дальше мы рассматривали альбомы, тем мрачнее оказывались рисунки. Вики рисовала ангелов, божественные картины, святых, но делала это не в каноничном стиле, это были не иконы, а современная адаптация того, что я видела, будучи маленькой девочкой, в католическом храме. Мы сели на подоконник, держа в руках оставшиеся листки, открыли окно и закурили. Только после третьей выкуренной сигареты я почувствовала блаженное расслабление. Я чувствовала, что мои щеки покрылись румянцем, а глаза засверкали пьяным блеском. Ник внимательно рассматривал рисунки, хмурил брови и изредка поглядывал на люстру. Неожиданно мне попался мой портрет. На нем я сидела в точно такой же позе на подоконнике и курила. По телу пробежали мурашки, казалось, что рисунок был сделан прямо сейчас, я посмотрела на дверь, но Вики там не было и никогда больше не будет. В горле образовался ком. Я не горевала, не чувствовала сильной утраты, скорее всего мое ранимое сознание поразил сам факт совершенного самоубийства. Одно дело причинять боль себе, неглубоко резать вены, потушить о ненавистное бедро сигарету, вызывать рвоту после лишнего куска торта, но совсем другое докончить начатое дело. Безоговорочно, бесповоротно. Обвязать петлю вокруг шеи, глубоко поперек порезать вены, спрыгнуть с крыши, съесть на двадцать таблеток больше и вот – ты никто. Тело. Грешник. Сломленный человек. Что оставила после себя Вики? Кучи рисунков, которые никому не нужны? Добавила еще одну жуткую историю в копилку академии, которую будут рассказывать на посвящении первокурсникам? Жизнь показалась мне жутко бессмысленной, а существование человека в этой жизни невероятно одиноким. - Зато комната теперь только моя, по крайней мере, до следующего учебного года – Ник хмыкнул, но продолжил рассматривать рисунки, не сказав ни слова. - Можешь заходить ко мне почаще, - я вмиг пожалела о сказанном и зареклась больше не пить на сегодняшний день. Он не поддерживал разговор, только пил и курил, смотрел на рисунки и о чем – то размышлял. Я уже перебралась на кровать, уставилась на потолок. Казалось, что люстра смотрит на меня, изучает, издает тихий, никому неслышный призыв к действию. За окном, не прекращаясь, гудел осенний ветер, как только мои глаза начали закрываться, поддаваясь власти царства Морфея, Николас пафосно кинул рисунки на пол и серьезно, вполголоса произнес: - Это не последнее убийство, Ева.