Семь шагов к сердцу любимого царя

Федя идёт вперёд маленькими шажками. Он ничего не видит, поэтому приходится опираться на свои чувства. Тишина. Юноша слышит лишь свои мягкие шаги босыми ногами и треск горящего дерева. Воздух в опочивальне очень плотный, пахнет теплом, воском, деревом и немного вином. Федька вдыхает приятный запах полной грудью. Как спокойно, только боязно врезаться во что-то. Он вновь и вновь ощупывает руками пустоту вокруг себя. Вдруг натыкается на что-то, а точнее кого-то. Продолжает трогать дорогие одежды, а потом мягко кладёт белые ручки на широкие плечи. Федя чувствует руку у себя на талии, а потом нежное поглаживание по щеке, и царь сдёргивает ткань с лица юноши. – Так нечестно! Ты стоял на месте, – опричник хотел надуться, но увидев доброе лицо Ивана и его ласковую улыбку лишь хихикнул. – Федюша, я что, дитя малое в игры играться? – царь не был зол, наоборот кончиком носа повёл по щеке юноши и поцеловал в уголок губ. – Какое же дитя? – Федя немного отстранился, а потом улыбнулся лукаво и прикрыл глаза, – Государь, – медленно облизнулся, – всея Руси, – сказал уже тише. Рука Ивана до этого лежавшая на щеке юноши опустилась на талию, а потом ниже, – Но одно я ведаю, – Федька прильнул ближе, а царь наклонился к нему, – Сейчас твоя очередь! – и с довольной улыбкой завязал глаза Иоанну. Кравчий сам не думал, что сможет уговорить государя поиграть в жмурки, особенно когда тот устал. Но сейчас он бегал по комнате и хлопал ладошками, чтобы подсказать Ивану, куда идти. Царь сначала лениво брёл на звук, и Федька уже думал поддаться ему. Но потом государь сам распалился интересом поймать юношу, что так близко ходил и так проворно уворачивался. Федя не глупец, специально с огнём играется. Но поймать себя не даёт. Где-то пригнётся, где-то за спину царя зайдёт. А потом решил Ивана Васильевича в ловушку заманить. Начал медленно подводить его к кровати царской. Когда близко подойдут, юноша перепрыгнет через ложе, а царь не ожидая запнётся и повалится на мягкие перины, пока Федька отбегает подальше, хлопая. Хороша мысль, вот потешно будет! Кравчий ведёт ничего не подозревающего Ивана, который тоже начал уловки придумывать, чтобы словить негодника. Он рукой проводит над головой Федьки, тот резво присел, а царь раз, и резко вниз опускается! Ух! Хорошо, что Федя отпрыгнуть успел. Стало страшно, казалось то уже не детская игра. Кровать совсем близко, сердце Федьки забилось быстрее. Ещё ближе. Ноги покалывало аки иголочкамм. Ещё немного. Внутри всё сжалось, а в висках стучало. Полно, можно удирать. Юноша мягко запрыгнул на богатые перины и бесшумно на четвереньках пополз. Осталось только незаметно перебраться на пол. Но вдруг его сильно хватают за ногу и резко тянут обратно. Федя не ожидавший такого быстро переворачивается на спину и испуганно смотрит на угрожающе нависшего над ним, уже без повязки, Ивана. Лишь тихое «Ах!» прозвучало в опочивальне. – Попался проказник, – царь властно осмотрел смущённого и растерянного Федьку, – И что мне с тобой делать? – провёл рукой по бедру кравчего, тот слегка подрагивал. Иван невольно ухмыльнулся, глядя на заливающегося румянцем юношу и перешёл ладонью на внутреннюю сторону бедра. «Помиловать» слабо всхлипнул Федя, – Помиловать говоришь? – царь подобрался к тому самому местечку, но убрал руку и притянул юношу ещё ближе к себе, – Уже не так весело? – Иван Васильевич наклонился к красному ушку кравчего и прикусил мочку. Федька зажал себе рукой уста, – Убери ручки свои, Феденька, – царь поцеловал нежную кожу за ухом, – Я желаю слышать тебя, – губами собрал стон с влажных уст юноши. А потом, упиваясь томными вздохами и мелодичным голосом любовника, оставлял дорожку из обжигающих поцелуев на белой шее.

***

Федя лежал прижимаясь к боку Ивана. Ткань одеяла спала оголив нежное плечико юноши, и царь прикрыл его, оставляя поцелуй на макушке кравчего, а потом продолжил мягко перебирать смоляные кудри. – Люблю тебя, радость моя, – горячо прошептал государь. – И я тебя, – в дрёме пробормотал еле слышно юноша. Государь тоже начал засыпать слушая тихое сопение Федьки и любуясь его безмятежным личиком, что было так прекрасно в полумраке.