Good Old-Fashioned Lover Man

Чонгук не привык, что его называют милашкой. Есть в нём, конечно, что-то такое. Щёки пухлые, несмотря на внушительный возраст, глаза круглые, любопытные, но для него самого бесячие, потому что каждый норовит в них заглянуть, когда он вешает нос. Милашка… После появления в его жизни двух гиперактивных негодяев, его даже просто по имени называть перестали, только «мистер Чон». А сейчас даже так сказать язык не повернётся — он не в рабочем костюме, а в безразмерной полосатой кофте и огромных штанах. На голове шухер, в голове — и подавно. Да и очки эти… — Стойте, милашка, вы обронили! Надо прижаться к стене, чтобы пропустить того крикуна-бегуна. Куда же эти двое подевали пакет с молоком? Без него Чонгук не сможет сварить им кашу на завтрак, а няня готовить не будет, потому что за близнецами глаз да глаз нужен. Серьёзно, иногда Чонгуку просто хочется надеть на них шлейки и прицепить поводки. Он ужасный отец. — Ну, постойте, это точно ваше! Милашка в полосатом! Его, наверняка, с кем-то перепутали. Чонгук не собирается катить тележку медленнее — ему нужно успеть к освободившейся кассе, пока никто из детей не заплакал. Потому что начнёт один — подхватит другой, и косых взглядов точно станет не избежать. А сейчас, пока Дону тискает свою игрушку, а Юнхо пытается запихать себе в рот кулачок, он может успеть выложить все продукты на ленту. Все, кроме молока. Боже, хоть бы он просто забыл, и никто из близнецов не сел на него — он не вынесет очередной оплаты помятой картонки, из которой всё содержимое вытекло. Придётся, наверное, варить овсянку на воде. Они опять расхнычутся — не любят — но это уже будут не его проблемы, а няни. Потому что Чонгук с утра пораньше укатит на работу. Стыд съедает его изнутри, пока он выкладывает на товарную ленту рис и набор кухонных тряпочек. Единственные два дня, когда его дети находятся дома, а не в детском саду, он пропускает, сбагривая их няне. Пропускает самые важные моменты их развития и не уделяет внимания. Юнхо только-только научился говорить «папа», и Чонгук старается не заплакать каждый раз, когда он, спотыкаясь и вперевалочку, встречает его после работы. А что будет, когда и Дону заговорит? У Чонгука ведь всего лишь одно сердце. На его плечо резко опускается тяжёлая ладонь. — Вы по… — запыхавшийся голос прямо над ухом, пока Чонгук, застыв соляным изваянием, глупо хлопает глазами. — Потеряли. Он оборачивается медленно, хотя женщина на кассе уже начинает пробивать его товары, и стоило бы поторопиться. Но чужие руки сами опускаются в его тележку и выкладывают оставшиеся товары. Руки, обтянутые тканью белой рубашки, сверху на которую наброшен безразмерный зелёный жилет. Чонгук думает, что это какой-то добросовестный школьник, пока тот не трясёт головой и не смахивает с лица светлые кудри. Взгляд у альфы тяжёлый, пронзительный. Доминирующий. Но Чонгук не позволит себе под ним сжаться. В продуктовой тележке на куртках до сих пор сидят его дети, и они должны чувствовать себя в безопасности. Поэтому он отворачивается, доставая кошелёк, произнося лишь тихое «Спасибо». Альфа его обходит, и Чонгук расплачивается карточкой под мерный писк, доносящийся с соседних касс. К выходу он катит тележку непозволительно медленно. Не потому, что тяжёлая — хотя поэтому тоже — а потому, что не может сообразить, как бы ему донести пакеты до дома. Подвес внизу коляски не выдержит их веса, а он сам, пожалуй, не выдержит двух пакетов в одной руке и двух детей в другой. — Вы так и не забрали. Снова рука на его плече, да и голос тот же самый. Что он пристал? Чонгук ищет глазами охранника супермаркета. — Я понимаю, что повторяю одно и то же, но я не думаю, что один из ваших малышей будет рад идти домой без шапки. Я прав? Вот же! Вот почему Дону светит своей лохматой макушкой! Стянул шапку и бросил на пол, пока Чонгук отвлекался на поиски продуктов. Ну почему он такая рассеянная тетеря, когда что-то идёт не по плану? Он должен сохранять бдительность. Чонгук принимает маленькую шапочку из чужих рук, отряхивает её и натягивает обратно на вертлявую голову. — Я понимаю, тебе не нравится, что она закрывает ушки. Но нужно потерпеть, чтобы они не замёрзли, хорошо? В доказательство того, что не понял ничего из сказанного, Дону шлёпает ладошками по щекам отца, сжимая их и улыбаясь наполовину зубастым ртом. Чонгук позволяет себе немного посюсюкать в ответ, улыбаясь тоже. Но боковым зрением следит за Юнхо, которому, по всей видимости, очень приглянулся чужой холщовый мешок через плечо. В конце концов, разгибаясь, но оставляя на растерзание свой большой палец, Чонгук неловко трёт шею свободной рукой. — Спасибо вам. — Пока что ещё не за что. Но если вы разрешите мне помочь вам донести сумки, то я приму благодарность. Чонгука разрывает на две части. С одной стороны, он будет рад принять помощь. Сам ведь не знает, как донести до дома свой ценный груз без потерь. С другой — стоит ли полагаться на незнакомого мужчину и раскрывать свой адрес? — Если вам не будет тяжело. — в итоге соглашается он. Но когда они подходят к дому Чонгука, он просит проводить их немного дальше — к соседнему. Решение приходит в последний момент, но оно не такое уж и глупое. По крайней мере, он обезопасит себя и детей… — Я понимаю, вы не доверяете мне, так как я совершенно незнакомый человек. Но мы с вами, вообще-то, соседи, я живу этажом выше. Поэтому, давайте я просто провожу вас до двери? … или опростоволосится перед человеком, которого, кажется, знает. Ким Тэхён помогает ему поднять коляску по ступенькам и закатить в лифт, потом ждёт, пока тот спустится, и подносит к порогу Чонгука его котомки. Юнхо всё никак не может отпустить его штанину, и Чонгуку становится неловко. — Может, на чай зайдёте? На самом деле, Чонгук спрашивает только ради приличия. Всё, чего он сейчас хочет — это уложить детей спать и сходить в душ. Потом, может быть, посмотреть какой-нибудь низкорейтинговый фильм — что-то вроде жвачки для мозга — а после и самому завалиться на боковую до первого плача посреди ночи. Но Ким Тэхён рушит все его планы своим: — Спасибо, не откажусь.