Телохранитель

Цезарь очень наблюдателен. Он наблюдает, анализирует, просчитывает варианты и ищет подвох во всем, что его окружает. Но Миэль Сандерс — это ящик Пандоры, никогда не знаешь, что внутри, какая из ее личин доминирует на сей раз. Она словно переключается между режимами, функционирует то в одном, то в другом, делая это естественно и легко. Самая талантливая из актрис. Она не играет, она живёт, и в ней живут десятки личностей. Цезарь не знает, как к этому относиться. Он пытается радоваться тому, что, по крайней мере, три ипостаси из многих его любят (если это слово вообще применимо к этому монстру в брючном костюме). Мориарти-Миэль-Ми. Они совершенно разные, мало в чем похожие. Нужно время, чтобы перестать быть одним и начать быть другим. Мориарти острая, как бритва, гибкая, как удавка, и опасная, как змея, которая так до безумия уместно оплетает ее левое запястье черной сажей татуировки. Она впивается ногтями Цезарю в спину, нажимает, ведёт вниз, оставляя алые полосы своими острыми наманикюренными коготками. Она всё время переворачивается, меняет их местами так, чтобы оказаться сверху, седлает бёдра своего телохранителя. Она хочет всё контролировать — глубину толчков, их темп, самого Цезаря. Руки Мориарти сжимаются у того на горле, глаза становятся дикими, опасными. Она склоняется ниже, кусает в плечо больно, отчаянно, как смертельно раненное животное. Она зовёт его «Мор-р-р-ран», словно в насмешку над его давней шуткой, и хрипло рычит, кончая, рвано выдыхает, сильно зажмуривая глаза и кусая губы. Миэль плавная, манерная, мурлычащая. Развратная. Она льнёт к мужчине, тянет «Це-е-езарь», растягивая гласную, заставляя свой голос звучать гипнотически обволакивающе, и оплетает его руками и ногами. Миэль трётся бесстыдно, откровенно, она стонет в голос, не скрывая ни одной своей реакции и позволяет делать с собой все, что душе угодно. Каждый раз Цезарь боится, что сломает её тонкие птичьи ключицы, слишком сильно сомкнет пальцы на тщедушной шее в отместку. Но даже не смотря на то, что в Миэль нет той безумной ярости и отчаянной злобы, которая есть у Мориарти, её не так-то просто сломать. Она гибкая и текучая, как ртуть, и такая же ядовитая, и она будто всем своим видом просит: возьми меня. И чем жёстче и грязнее, тем лучше. Миэль сопротивляется, о да, это часть игры, признанная обоими, она знает, как нравится Цезарю вздергивать вверх оба ее запястья, прижимать их одной рукой к стене, а другой достать из кармана пистолет. Холодный и тяжелый кусок металла. Совершенная смерть, на вкус Цезаря. Он ведет дулом по виску, и она дергается, мушка оставляет царапину, неглубокую, но мгновенно наливающуюся кровью. У нее такая тонкая кожа, что каждый раз он думает, что порвет её на лоскутки. Ствол скользит ниже, и Миэль сама открывает рот, не может не открыть, зубы лязгают о металл, и Цезарь совсем не заботится о том, чтобы быть осторожным. Холодное смертоносное дуло выводит замысловатые узоры на обнажённом теле, и Миэль судорожно всхлипывает и выгибается, когда чувствует холод металла у себя на клиторе, а после довольно прикрывает глаза и прижимается к Цезарю всем телом, утыкаясь носом куда-то в шею. Ми — третья позиция в нотном стане и самая слабая струна камертона. Он всегда отстраненная, смотрит безразличными глазами, словно не понимает, что он вообще забыл в её постели. Она молчалива, от неё не дождёшься истерично-визгливовго хихиканья или низкого обволакивающего смеха. Единственное, что от неё можно услышать — свистящее «С-с-сезар» на выдохе, тихое и едва различимое, словно исторгается из лёгких из последних сил. Она лежит на боку, слегка подогнув колени к груди, и буравит пустым взглядом стену в кромешной темноте. Цезарь лежит рядом, обнимая одной рукой и прижимая к своей груди, и позволяет использовать вторую руку вместо подушки. Она лежит неподвижно, но Цезарь прекрасно знает, что она не спит, а потом вдруг дышит часто-часто, почти судорожно, словно в припадке. Плачет. Но никогда не поворачивается к нему лицом, не позволяет увидеть слез. И только спустя некоторое время все же перекатывается на другой бок и утыкается лбом в чужую грудь, сплетая их пальцы в замок. Гандия давно перестал разделять вещи на правильные и неправильные, чёрные и белые. Реальность всегда оказывается другой — разноцветной и выпуклой, иррациональной, не поддающейся законам логики. Некоторые вещи нужно просто принять. И когда по утрам он просыпается рядом с боссом, Цезарю интересно только, кто именно вскоре проснётся рядом с ним.