Расчленение.

После химиотерии Дженсен всегда подумывал пойти и прыгнуть с крыши. Вот чтобы пропитанная этим дрянным ядом кровь растеклась по асфальту, проедая его до основания. В то же время сдохнуть совсем бессмысленно он не хотел, поэтому стоило сигануть именно с вычурного парапета небоскрёба НьюЛайф. Этот жест ничего не изменил бы, но настроение сотне белых воротничков подпортить бы удалось. А это уже можно считать наградой. Или тем самым смыслом. Когда Дженсену поставили диагноз — острый лейкоз, он не вполне понимал, что происходило, и как сначала диагностированная ангина могла вдруг стать раком крови. Первая же консультация у онколога подтвердила опасения: врач в местной поликлинике прописал лечение не особо вдаваясь подробности. Но прогнозы специалиста, слава богу, оказались не фатальными: лечение, конечно, предстояло агрессивное, но шансы на выздоровление тоже обещали быть очень и очень высокими. Вот только всё упиралось в одну единственную проблему — Дженсен не грабил банки и не был правнуком Билла Гейтса, так что на так необходимую ему после курса лечения пересадку костного мозга он рассчитывать не мог, а чёрный рынок доноров пугал даже его, прожившего на окраинах Гринпоинта без пары месяцев два года.

***

Мир постепенно превращался в безумие прямо на его глазах. Когда Дженсену едва исполнилось пять, на весь мир прогремело научное открытие, больше подходящее на чудо. Так что заслуги учёных в этом деле особо не было. Родился мальчик с пятой группой крови. Его нашли в каком-то богом забытом храме, куда подкидывают детей непутёвые мамаши. Откуда появилось это явление Христа народу там не знал никто, даже та монашка, которая подобрала мальчика, а потом отнесла его в местную больницу для обследования, словно найденного щенка — ветеринару. Как всё закрутилось — мало кто понимал. Так и осталось загадкой, почему вдруг никому не известная фармакологическая компания, гордо именующая себя НьюЛайф, монополизировала весь рынок искусственно выращенных донорских органов. Новая жизнь, как же. За те двадцать с небольшим лет, что Дженсен себя помнил, она жизни только отбирала. У учёных, медиков, людей, которые не могли себе позволить лечь на идеально дезинфицированный операционный стол НьюЛайф. Началось всё с того, что Джаред — а именно так назвали мальчика, — оказался идеальным донором. Абсолютно для всех. Каким путём НьюЛайф завладела открытием столетия история умалчивала. И даже Википедия всего лишь сухо констатировала что вся информация по поводу редкой группы крови доступна только ограниченному кругу врачей. Но факт оставался фактом. Из Джареда качали стволовые клетки как из коровы молоко, а сам парень, по слухам, разве что не купался в ваннах из стодолларовых банкнот. Лаборатории и клиники НьюЛайф открывались по всей стране быстрее, чем в семидесятых годах прошлого века фаст фуды. А потом и клонирование стало обычным делом, словно и не было того пророческого застоя, который в течение десятилетий позволял технике брать верх над генной инженерией. Фабрики по изготовлению генетически модифицированных донорских органов, как их называла совсем не таящаяся оппозиция, постоянно снующие везде грузовики, кристально белые даже в непогоду, люди, незаметно намекающие, на кого они работают, — появилось всё. Книги об антиутопиях постепенно исчезали с полок книжных магазинов за ненадобностью, а Генетическую Оперу люди смотрели со слезами на глазах.

***

После очередной порции выжигающего всё изнутри яда, к Дженсену пришёл какой-то мужчина. Такие в хоспис, где он собирался счастливо подохнуть в ближайшие месяцы, дороги даже не видели. Ведь казалось, что даже пиджак этого выхухоля не начинал разговаривать только потому, что хозяин приказал.  — Мистер Эклз? — спросил пиджак, брезгливо осматривая стоящий рядом пластиковый стул, посеревший от бесконечной вереницы посетителей. Рак стал COVID-ом последнего десятилетия, он словно распространялся по воздуху и проникал сразу в утробы матерей.  — Был им когда-то, да, — прохрипел Дженсен, пытаясь сфокусировать взгляд.  — У меня к вам предложение, мистер Эклз, — пиджак, переступив как минимум через половину своих принципов, всё-таки сел рядом, позволяя лучше рассмотреть себя.  — Я слушаю, — сказал Дженсен, прекрасно понимая, что это единственное, что он мог сделать.  — Вы же служили на флоте, мистер Эклз, — подошёл пиджак издалека. И это начинало казаться серьёзным, потому что копнуть в его никому не интересной биографии так глубоко нужно было только преследуя какие-то довольно значимые цели. И, конечно же, эти цели не собирались становиться благими, Дженсен понял это сразу, едва увидел запонки, стоящие как все его завтраки за всю жизнь. — И флот помнит Вас. Если бы лёгкие Дженсена не ушли в бессрочный отпуск, оставив на своём месте три банки перца чили, Дженсен засмеялся бы, презрительно, но в его голосе удалось бы уловить ту самую боль по воспоминаниям, которые окрашивали слово прошлое в фиолетовый, цвет гангрены.  — Мы знаем о вашем положении, мистер Эклз, — Дженсен тоже знал: ему нечего терять. Но как этим можно воспользоваться? — И? — И мы хотим предложить вам сделку. — Вы уже сами толсто намекнули, что мне цепляться абсолютно не за что. Так что валяйте. Быстро оценив обстановку и собственную важность, мужчина продолжил. — Мы хотим предложить вам работу. — Клеить марки? Единственное, что я могу, это клеить марки. Но, боюсь, вам не понравится, как потом будет пасти от конвертов.  — Вы ведь знаете, что сейчас никто не клеит марки? — уточнил пиджак, пытаясь усидеть на краешке стула.  — Да? А жаль. Я думаю, её стоило оставить для таких, как я. Это же идеальная работа. Спасение от безделья, деньги и кайф, который не даёт вспомнить как всё херово на самом деле.  — Мистер Эклз, — сказал мужчина, пытаясь сохранить каменное выражение лица, — мы хотим предложить Вам новую жизнь.  — Как на рекламных проспектах НьюЛайф?  — Именно, — пиджак наконец позволил себе улыбнуться, — только давайте для начала познакомимся. Меня зовут Марк Пеллегрино, я работаю в отделе кадров НьюЛайф Корп.

***

 — И вам даже не интересно, на что вы подписываетесь? — спросил Марк, после того как Дженсен, даже не начав слушать так хорошо продуманную пропаганду, согласился.  — Я хочу новую жизнь, — безжизненно ответил Дженсен.  — Любой ценой?  — Моя мама умерла, едва мне исполнилось пять, так что с ней вы ничего не сделаете. На остальное мне плевать, — пожимая плечами.  — А как же другие родственники? По нашим сведениям…  — Вы их видите? — Дженсен обвёл комнату взглядом, — нет. И вы же прекрасно знаете, что как только я ушел на флот добровольцем, они положили на меня. И сейчас им тоже всё равно в какой канаве я подыхаю. Так что других родственников у меня нет. А в братство по крови я не верю. Уж простите, даже это дерьмо в крови не способно пробудить во мне сентиментальность.  — Очень хорошо. Даже лучше, чем хорошо, — криво усмехнулся Марк, продолжая: — Я оставлю здесь кое-какие бумаги: надеюсь, до завтра вы успеете ознакомиться с ними. И тогда наследующей неделе вас переведут в одну из наших клиник. Пиджак вышел из палаты почти беззвучно, и только едва уловимый запах ваксы, такой искусственный аромат, служащий дорогой данью прошлому, позволял думать, что всё произошедшее не было очередным видением.

***

Перевод из клиники, какие-то анализы, несколько пункций, еда через уже сросшиеся с кожей трубки: всё как в тумане. Но вот то, что дрянь, которую вкалывали ему в этих кристально белых стенах, — высококлассная, ощущалось уже после первой капли. Дженсен чувствовал себя в миллион раз хуже, он уже которые сутки не мог встать с койки, а живот скручивало даже тогда, когда блевать было абсолютно нечем, в нём не осталось даже желчи. Единственным плюсом этого состояния Дженсен считал быстрые и долговременные отключки: его организм попросту не справлялся с такими болевыми перегрузками. Но в один день, когда за окном, казалось, начался библейский потоп, Дженсен понял, что ему лучше. Спину по-прежнему ломило нещадно, позвоночник норовил вылезти из тела и зажить собственной кроваво-садистской жизнью, но это такие мелочи. Руки не сводило судорогами, только смертельная усталость, но пара дней здорового сна оказались способны на чудеса. Бесконечными часами позже Дженсен узнал, что ему уже сделали такую необходимую пересадку, от человека, как в старые добрые времена. НьюЛайф нашли ему донора в предельно короткие сроки, донора, фенотип которого совпал с фенотипом Дженсена по всем позициям. Как им это удалось, и что замешано в этом, Дженсен знать не хотел, ему хватало того, что он теперь мог смотреть на рассвет без страха в глазах, без ожидания боли. Не ощущая больше привкуса яда, поднимающегося из желудка, прыгать с крыши хотелось все меньше и меньше. Едва Дженсен пришёл в норму, его отправили на так называемые учения. Тренировочный лагерь НьюЛайф оказался огромной прокаченной военной базой масштабов нехилой такой державы, на которой работали сотни сотрудников и сомнительных педагогов, а обучалось всего с десяток «штатских». В процессе этих учений выяснилось что городские легенды не врали ни секунды: из отчаявшихся гражданских действительно лепили головорезов, в перерывах между спаррингами и тактикой обучая примитивным медицинским навыкам. Выследить цель — обездвижить — изъять собственность — доложить. Самая страшная цепочка в мире, полная холодного отчуждения и равнодушия. Преимуществ особо ни у кого не было, практически все — бывшие военные, это видно по жестам, по технике боя и склонности к коротким стрижкам. Все с горячих точек: любовь к порядку и пьянству в одиночестве служили своеобразным радужным флагом: ни они, ни Дженсен так и не смогли привыкнуть и адаптироваться к жизни в мирное время. Но и эту уязвимость профессиональные психологи смогли повернуть в нужное русло. Никакого сострадания, никакой слабости. Направленная агрессия в периметре, за которым широкой полосой простилались бескрайние посевные поля, била ключом, сбивая дыхание, не позволяя лёгкой ленной дремоте взять верх ни на секунду. Но Дженсен всё же чувствовал себя чуть комфортнее остальных, он убивал уже раньше, своими руками убивал, а не отстреливался из окопов. Так что даже ковыряться в трупах он шёл первым, а потом, пока его группа втихаря заливалась вискарём перед анатомичкой, он отсыпался и мечтал об Аргентине, стране, куда он свалит, едва НьюЛайф спишет его на пенсию. То, что он скорее всего не доживёт даже до следующего нового года, Дженсена не особо волновало, ему привычнее жить настоящим днём, возводя запредельные перспективы, чем трястись от дня завтрашнего и не наслаждаться ничем, кроме одержимости над своей жалкой и незначительной жизнью.

***

На первое дело к Дженсену прикрепили напарника. Крис оказался довольно приятным парнем, ну на сколько конфискаторы вообще могут быть приятны. В нём чувствовался опыт и безнадёга, с которой надо учиться жить. Могильный запах — безжизненный аромат беспредельной пустоты — насквозь пропитывающий всех, кто узнавал о второй, обратной стороне НьюЛайф, ворвался в дверь вместе с ним. Потом Дженсен не избавится от этого свербящего ощущения в глотке уже никогда. Крис всю дорогу ворчал о новичках, и что из-за них потом приходилось вызывать бригаду зачистки — вычищать блевотину с чужих ковров. И это в лучшем случае. О худших он тактично молчал, хотя Дженсену, повидавшему многое за последние месяцы, было интересно, что могли отмочить ещё зелёные конфискаторы. Но едва они припарковались, сразу стало ясно, почему этого парня отправляли работать с новичками. Он служил идеальным примером: продуманы каждый жест и движение, всё выверено до секунды и миллиметра. Как Дженсен и думал — ничего сложного: усыпить очередного, одного из тысяч, алкаша, вскрыть, вынуть печень и бросить её в специальный контейнер. От потрошителей больше ничего не требовалось, всем остальным занимались медики, к которым это мясо доставлялось. Если честно, Дженсен подозревал, что вторично эти органы никто не использовал никогда, тем более что они столько месяцев гнили внутри уже почти мёртвых тел. Но не его дело думать, он всего лишь отрабатывал пару миллилитров спинно-мозговой жидкости, возвращал долг за одолженную жизнь.