Расчленение.

Пуэрто-Игуасу превратился в очередной город-призрак ещё лет десять назад. Стоящий на границе, город одним из первых пострадал от бомбежки. Развалины занимали едва ли не две трети небольшого городишка. Бразильские власти наконец решили отвоевать себе эти земли, но время они выбрали неподходящее — Аргентина, хоть и переживала не лучшие свои времена, нашла силы дать отпор. Потом подключилась мировая общественность, и открытый конфликт пришлось свернуть, слишком все лезли не в своё дело. Но холодная война продолжалась, население не доверяло правительству, ни своему, ни, тем более, чужому. И город остался стоять, всеми покинутый и проклятый парочкой совсем уж сомнительных личностей. Почти все отправились за поисками лучшей жизни в столицу, обещавшую кров и еду, но кто-то остался на берегах Игуасу, живя за счёт странных туристов, плевавших на времена всемирной депрессии. Перекинув через плечо ремень от своей сумки, Дженсен побрёл по единственной цивильной дороге. Джаред шёл рядом, то отставая, чтобы рассмотреть очередное растение, то обгоняя, просто чтобы пойти пройтись какое-то время вперед спиной, не отрывая взгляда от Дженсена. Иногда мимо проезжали джипы, и приходилось спрыгивать на импровизированную обочину. Водители перестали смотреть по сторонам ещё в конце тридцатых, когда за коматозника в глубинке втихую могли и приплатить. Дженсену всегда был интересен факт, что совесть большинство людей по странным причинам все-таки не покидала. Но те, кто без неё родился, довольно успешно пользовались всеми способами заработать. Или прожить ещё хотя бы пару месяцев: всё зависело от того, есть ли внутри ньюлайфовская гниль. За очередным, бесчисленным поворотом начиналась насыпная дорога, ведущая к туристическим комплексам, разросшимся на верхнем и среднем ярусах водопадов Игуасу. И без того влажный воздух джунглей стал мокрым даже на ощупь. Горизонт забивал водяной туман, поднимающийся даже выше самого большого из водопадных каскадов. По самой облагороженной дороге они не пошли. Застыв на перекрёсте, Дженсен сверился с какими-то нарисованными от руки картами, загруженными в его коммуникатор, и, уверенно взяв Джареда за руку, потянул его в сторону узкой колеи, уходящей чуть в сторону от водопадов. Пятнадцать минут по раскатанной мопедами дороге — и они увидели свой будущий дом. Сотни маленьких построек, практически клеток, мостились одна на другой, смещаясь, сползая, находясь в бесконечном падении, как Пизанская башня до сорок пятого, все разных цветов и размеров. Смешение стилей, безвкусицы и китча. И если бы не горный массив и джунгли вокруг — то подумалось бы, что всё это летающие беспорядки Цвияновича. Нужный адрес нашёлся только добрый десяток домов спустя. Выкрашенные в небесно-голубой стены по иронии оказались самыми неприметными. Краска давно потрескалась, и сквозь щели просачивался кроваво красный. Пока Дженсен стучал в обитую тканью дверь, наверняка стиснутую из городской психушки, Джаред подцеплял пальцем отлепившуюся от стены краску и отколупывал её, с интересом смотря на следующий, не более прочный слой. Под красной оказалась фиолетовая. Дальше ему посмотреть не удалось, дверь открыли, и Джаред вслед за Дженсеном, проскользнул внутрь. Комната, в которую они вошли, походила на рай ростовщика, стоило очень внимательно следить за своими движениями. На Дженсена комната не произвела никакого впечатления, он тут же начал бегло объясняться на своём далеко не совершенном испанском, загораживая собой, насколько это вообще можно, Джареда. Он зря старался, подслеповатый старик вообще не обратил внимания, что их двое, он всего-навсего хотел побыстрее отдать странным американцам ключи от их халупы и попросить их скрыться, чтобы снующие и любопытные местные жители не задавали лишних вопросов. Их дом тоже оказался одной из частей этого, казалось живого, многоуровневого сооружения, растянувшегося второй полосой после туристических зон. Дженсен заплатил достаточно, поэтому их личное пространство как раз служило оборванным концом для нескончаемых бараков, максимально отгораживая их от рабочей реальности. Шум жизни, той самой, от которой бегут из больших городов, а потом мечтают вернуться, именно этот гул всё же стоял в ушах, но он скорее был эхом, чем нечто большим.

***

Дженсен не смог заснуть внутри, слишком много поглощали стены, а хотелось слышать и дышать полной грудью. Он взял плед и вышел за дверь, подставляя лицо уже забрезжившим лучам рассвета. Какое-то время спустя неслышно подошёл Джаред, сел рядом и сонно уткнулся носом Дженсену в плечо. — Пойдём спать. — Иди, — успокаивающе сказал Дженсен, медленно разворачиваясь, чтобы незаметно вдохнуть запах Джареда и снова погрузиться в полусонную негу. — Не хочу, — заупрямился Джаред. — Ты ещё спишь же, — улыбнулся Дженсен ему в шею, не смея поднять взгляд. — Да. Джаред взял из рук плед, накинул на плечи и обнял, отдавая своё тепло. — Пойдём спать. Дженсен только прижался сильнее и покачал головой. — Хорошо, — пальцы Джареда зарылись Дженсену в волосы, — значит, будем спать здесь. Зарево над небом Игуасу, скупой радугой отражающееся в водяном тумане, так и осталось незамеченным в это утро.

***

Шаткая уверенность, запорошенная сомнениями, куда лучше любой надежды. Дженсен свою надежду потерял уже давно, она скорее всего валялась где-то среди игрушечных солдатиков, наполовину расплавленных из-за старого всеми забытого бытового пожара. И когда рядом оказался человек, так слепо лелеющий мысль о надежде в её чистом виде, без желания использовать, Дженсен застопорился. Разрушать иллюзии, его иллюзии, это как разбомбить великую китайскую стену, бестолково. Джаред готовил на трёхметровой кухне, он напевал что-то из Битлз и пританцовывал: его тень на ткани, заменяющей дверь между комнатами, вполне подходила для какой-нибудь фотосессии. Независимой, энергичной и абсолютно в формате неформата. Дженсен в этот момент впервые пожалел, что судьба превратила их в отшельников. Пара кадров вот этого и победа на каком-нибудь Оскаре для фотографов им обеспечена. Но всё же порой жизнь приносит гораздо больше, чем забирает. Дженсен напомнил себе парочку простых истин, поднимаясь с кровати на холодный после ночи пол и натягивая на себя некогда кристально-белую майку; ткань быстро прилипла к покрытому испариной телу, очерчивая иссушенные мышцы. Он не обращал внимания на отражение в зеркале, оно слишком мало походило на того человека, которым Дженсен себя помнил. Пока вся их кухонная мебель была из пластика. О ножки и спинку многократно тушили сигареты, и замысловатый круговой узор не покрывал только сами сиденья. Уже который день подряд Дженсен не мог спокойно смотреть на эти серые, расплавившие пластик язвы без голодного желания: он не курил уже несколько лет, с того дня, когда ему поставили окончательный диагноз, и не хотел потом, но визуальные картины, как и многое в этих четырёх стенах, сводили с ума. Он засунул свое желание затянуться куда подальше и подошёл к Джареду тихо, не смея намеренно прерывать чудной танец с горячим калебасом. — Доброе утро. — Привет, соседка. Джаред чмокнул Дженсена в щеку и вернулся к своим странным делам. — И что у нас на завтрак? — Что ты говоришь? Мечтал об размороженных эмпанадас? Я Бэтмен! Они и не пахли даже, настолько ужасны. Но когда они в первый раз закупались едой, идея есть местные пироги каждое утро показалась гениальной. Забить едой холодильник и не высовываться парочку недель — что может быть лучше? Выходить всё равно приходилось — раз в неделю чтобы подлить бензина в подстанцию, тогда же они и наполняли стоящие над их халупой баки. Холодная вода за день успевала хорошо нагреться, и горячий вечерний душ компенсировал лёгкий дискомфорт по утрам. Когда Джаред узнал, что жильё они не сняли, а купили, он решил начать глобальный ремонт. Его не устраивали безликие стены, мебель и то, что соседи постоянно воровали воду, ленясь набрать её из простилающейся внизу реки. В НьюЛайф Джареду работать никто не давал, всю энергию ему приходилось вымещать на беговой дорожке и выколачивая дух из раздражающей своим спокойствием груши. Весь хлам от предыдущих хозяев хранился в старой кладовке. Дверь в неё опасно скрипела, и не помогало ничего: ни оливковое масло, ни уговоры. Потом спасла бутылка текилы, но о ней пока никто и не думал. На двери висели порванные сачки и рыболовная сетка, пахнущие иссохшими в сотах водорослями, а на полках громоздились кучи непонятного хлама. Среди него они и отыскали старые засохшие кисти и молярную шапку, сделанную из обрывков старых газет. Смеясь, Джаред нацепил её и начал дурачиться, изображая Дона Локвуда.

***

Найти в этих несуществующих улицах хоть что-то оказалось проблемой. Дженсен, засунув пачку купюр в задний карман потрёпанных джинсов, пошёл донимать старика. За те деньги, которые ему отвалили за эти убогие метры, он точно не откажется ответить на пару вопросов. Но старика и след простыл, его ржавые калебасы продавал уже другой аргентинец. Пока дома царила тишина, Джаред включил странный толстый телевизор и под Лолиту Торрес начал о ладонь разминать единственную, подающую надежды, кисть. Мел пылью оседал на полу и бесформенных брюках, создавая неповторимый узор. Ладонь покраснела и на ней остались разводы, смешанные из старой побелки и пота, стекающие со лба и подбородка. Но физический труд того стоил. Дженсен и застал его таким, сосредоточенным и невпопад подпевающим бессловесному проигрышу Каимбро. — Я дам тебе всё, что захочешь, только пожалуйста, не пой больше никогда в жизни. Дженсен сел на соломенную циновку и начал пальцем водить по меловой крошке. — И не надейся, — усмехнулся Джаред и начал горланить гимн Америки.

***

Солнце уже перестало быть причиной их нескончаемой сиесты. Дженсен вынул перемотанную кассету из старого пленочного проигрывателя и поставил её на полку под телевизором. Джаред ещё не отошел от просмотра, он сидел глупо уставившись в чёрный экран. — Эй, ты чего? — сжал его плечо Дженсен. Джаред только помотал головой, пытаясь сбросить наваждение. — Мы никогда больше не будем смотреть фильмы про войну. — Хорошо. — Я обещаю, что перестану петь, даже в ванной, но сделай так, что мы никогда больше не будем смотреть такое. — Да мамой клянусь! — Дженсен отвесил Джареду лёгкий подзатыльник, — пойдём уже, а то в темноте ещё махнём кистью не туда и покрасим пять соседских домов. — И я никогда не нацеплю на себя полосатую пижаму, — тихо, разговаривая исключительно сам с собой, пробубнил Джаред и вышел на улицу.

***

Вода снизу теряла свой оранжевый оттенок и с каждым днём всё больше походила на настоящую. Её внезапная тяга к спокойствию умиротворяла. И под шум тонн падающей воды они начали красить старые стены, излечивая дом от прошлого. Во всём виновата ленивая игуана. Она упорно считала себя хозяйкой едва покатой крыши и большую часть своего времени проводила праздно валяясь на ней. Но те пару процентов активности, которые она вообще могла из себя выжать, явно пришлись на их с Джаредом встречу. Она быстро спрыгнула ему на плечо и села на спине, больно прихватывая через майку кожу. Когда Джаред избавился от майки, она выкарабкалась из брошенной на землю тряпки, лениво забежала на Дженсена и тут же заснула у него в растянутом кармане. Выругавшись, Джаред забросил мешающую одежду в дом и продолжил приводить стены в порядок. А Дженсен завис. Они давно перестали стесняться друг друга, ещё в Нью-Йорке, когда Дженсен не переставая блевал в пакет из Уолмарта, а Джаред тщетно пытался хоть как-то постирать их единственные комплекты нижнего белья. Тогда и секретов не осталось: — Я потерял девственность в девятнадцать, это был старший офицер, которому не положено отказывать. Никогда не думал, что про «отдавать честь» это в прямом смысле. — Я впервые увидел женскую грудь в пятнадцать, когда престарелая медсестра слишком сильно наклонилась. У меня колом часа два стояло, я совершенно не знал, что делать. Но только сейчас он увидел самую главную жертву НьюЛайф: следы от шрамов мелкой сеткой покрывали даже его спину, а рубцы от самых сильных разрезов алели на бледной коже. Джаред даже не загорал никогда, он всегда старался выходить из душа в халате, не желая видеть вот такое, полное отвращения, лицо Дженсена. — Можно у тебя одолжить футболку, а то я не собираюсь ходить топлесс до нашего великого дня стирки. — Да, конечно, поройся в комоде. Джаред скрылся в тени дома, оставляя Дженсена наедине со своими мыслями. А там не происходило ничего хорошего — ему хотелось вернуться в проклятый всеми богами Нью-Йорк и передушить всех членов правления этой шарашки собственными руками. Или нет, сначала пытать их, заставить страдать, вскрыть без анестезии и заставить жрать собственные кишки пока не подавятся ими или не подохнут от боли. Джаред стоял посреди царящих в комнате сумерек и натягивал на себя пропахшую Дженсеном одежду. Он задумчиво рассматривал низ майки, едва достающий до линии пояса его брюк, а Дженсен подошёл сзади и поцеловал его плечо. Джаред опустил голову, расслабляясь и отпуская края ткани, позволяя Дженсену всё. Дженсену же хотелось поцеловать каждый шрам на теле Джареда, вытянуть из него все воспоминания об операциях, шприцах, о литрах выкаченной крови, о том, что было его прошлым и не должно стать его будущим. Когда Дженсен закончил с руками, он, наконец, стянул с Джареда свою майку и легко подтолкнул его к кровати. — Джаред, — Дженсен не смог сдержать болезненного стона, у него внутри всё сжалось от вида шрама, оставшегося после вскрытия грудины. Дженсен будто сам, без анестезии, испытывал всё то, что делали с Джаредом. — Мне было не больно, я спал, — заметив лёгкое замешательство Дженсена, Джаред приподнялся на локтях. — Джаред, — тупо повторил Дженсен, поймал на секунду Джареда взглядом, и тут же разорвал зрительный контакт, утыкаясь носом чуть ниже шеи, туда, где начинался этот уродский шрам, а Джаред завис. Он читал в книгах про глаза, про то, что они — зеркало души, но как-то не особо верил в такое. Авторы слишком часто преувеличивали действительность ради сомнительного завистливого удовольствия от прочтения. Но сейчас в глазах Дженсена отражалось столько всего, что Джареду не хватило бы жизни разгадывать запутанный клубок из сочетаний чувств. — Мне немного страшно. — Почему? — Дженсен навис над Джаредом, и они столкнулись кончиками носов. — У меня никогда… я никогда… — он замешкался, он не читал книг о том, как говорить с кем-то на личные темы. — Не был с мужчиной? — мягко спросил Дженсен. Он уже начал понимать, что хоть и самое ужасное позади — дальше тоже ничего не будет просто. — И это тоже. — А что ещё? — Всё. Джаред спрятал лицо у Дженсена в изгибе локтя. — Вообще всё? — тупо переспросил Дженсен, хотя он на самом деле подозревал. Но ему очень хотелось, чтобы его подозрения не оправдались. Джаред только неловко кивнул. Он не стал рассказывать что он сдавал сперму чаще, чем некоторые чистят зубы. — А… почему? — Я там был один, если ты не заметил, — сказал Джаред и откинулся на жесткую подушку, насквозь пропахшую сигаретным дымом. Не помогал даже запах хозяйственного мыла, и едва уловимый аромат постельного белья. — А Чад? — вспоминая имена из тех обрывков прошлой жизни, из которых Джаред сейчас сшивал себе жизнь новую. — Я никогда не думал о нём, ты первый… — Джаред бы покраснел, если бы знал как. Но это ощущение страха, смешанного с чем-то ещё, захватывающим, пугающим, тоже было в новинку и заставляло сердце биться быстрее. — Я не об этом, — Дженсен наконец лёг рядом с Джаредом и, подперев щеку рукой, буднично продолжил: — Ты же постоянно общался с Чадом, он тебе ни разу не рассказывал о своих любовных похождениях? — Думаешь, ему часто перепадало? — усмехнулся Джаред. — Да я не об этом. Дженсен поцеловал Джареда в плечо. — Понимаю, — улыбнулся Джаред. — Нет, не рассказывал. На самом деле даже не заикался. Я вот сейчас вспомнил, он вообще никогда не говорил об этом, — Джаред старательно подбирал слова. — Хотя я всегда подозревал, что у него роман с Софией. Помнишь девушку, которую ты вырубил прикладом, когда мы выбирались из НьюЛайф? — Надо перед ней извиниться, — больше в пустоту, чем для себя, заметил Дженсен. — Она уже простила. Она хорошая. — Тебя послушать, так все хорошие. — Ты точно хороший, — уверенно сказал Джаред. — Это ты сейчас так думаешь, — скептично заметил Дженсен, хотя он не мог заставить себя перестать прокручивать эти слова снова и снова. — Я всегда буду так думать, — тут же безапелляционно выдал Джаред. — А если я решу тебя убить? — грубо пошутил Дженсен. И вдруг у него в голове пугающе чётко появилась картина мёртвого Джареда, глаза уже заволокло стеклянной дымкой, и губы чуть приоткрыты, последний выдох давно потерян. Дженсен испугался сам себя, потому что он абсолютно ничего не почувствовал, вообще ничего, и грудь не свело от страха. — Не решишь, — покачал Джаред головой. — Почему? — уверенность в его голосе повернула воображаемую камеру, и Дженсен понял, почему ничего не почувствовал. Его труп тоже лежал рядом, в этом возможном будущем. Ему до сих пор и в голову не приходило, что они вообще когда-либо пойдут по своим дорогам, что их тропы в бесконечных джунглях могут и не совпасть вовсе. Вот это будущее, тихое, погребённое заживо в аргентинских трущобах было словно иллюстрация к фразе «всё будет хорошо». — Ты меня любишь, — сказал Джаред совсем спокойно, продолжая выводить на боку Дженсена какие-то одному ему известные узоры. Дженсен резко сел на кровати и, найдя на полу свою рубашку, встал. — Я сказал что-то не то? — Джаред приподнялся и в недоумении уставился на спину Дженсена. — Я не люблю тебя, — замявшись, и совсем неуверенно сказал Дженсен, так и не повернувшись к Джареду лицом. — Я не спрашивал. — Чего? — Дженсен развернулся. — Я не спрашивал. Я говорил, — пояснил Джаред. — В чём разница? — Ты не можешь отвечать нет, когда не задают вопрос. Я не задавал вопрос. Дженсен сел обратно. — И как это понимать? — Ты меня любишь, и поэтому не будешь убивать меня, — сказал Джаред и сел на кровати, неловко пытаясь натянуть на себя край простыни. — Я совсем не похож на Плачущего убийцу, — горько усмехнулся Дженсен. — Кого? — Тебе не показывали фильмы? — попытался съязвить Дженсен, его мысли слишком перепутались, или в голове ничего не осталось. — Знаешь же, что показывали, но в основном мюзиклы и мультфильмы. Ну, или американское кино прошлых пятидесятых. — И из своих мюзиклов ты не понял, что нельзя вот так людям говорить? — Как? — Про любовь. — А что в этом такого? Дженсен тяжело вздохнул. — Это вроде как личное. — Мы тут только вдвоём, — нахмурился Джаред, на всякий случай опасливо пробежавшись взглядом по углам пустой комнаты. — О боже, — это отсутствие социальной адаптации выбивало почву у Дженсена из-под ног. И как с ним разговаривать? Вот как? — Ты религиозен? — выдал Джаред очередную причину разбежаться и броситься со скалы прямо в ледяные воды Игуасу. Дженсен уже был близок к этому, поэтому мог только устало выдохнуть: — Джаред! — Что? — улыбнулся тот, разрушая скалы и превращая бурно текущую реку в джакузи. — Эй, — Джаред уткнулся носом Дженсену в затылок и потёрся об уже отросший ёжик. — М? — Давай спать. Перестань. Дженсен лёг и уставился в потолок. Джаред молча устроился рядом, понимая, что ещё не придумали тех слов, которые могли бы стереть все кровавые пятна на его душе. Они так и заснули, смотря на одну точку на потолке.

***

На одном из импровизированных уровней располагался местный рынок, на который по делу приходил от силы один из пяти, все остальные болтали, делились последними сплетнями и торговались за ненужный товар. Это единственное место в округе, где не грохотало от тонн падающей воды. Дженсен долго не реагировал на попытки Джареда затащить его в самое публичное место в этих краях: страх опять оказаться в бегах пугал больше, чем второй просмотр немого кино о Дракуле. Но стойкое желание наконец поесть чего-то, у чего вкус отличается от резины, сломило и его. Уже за десяток метров Джаред почувствовал, как его кожа начала пропитываться едким запахом кари, а Дженсен стал казаться ему чуть желтее, чем он был до этого. Крик на малопонятном языке почему-то достиг их уже позже, когда удалось уговорить желудки подождать ещё чуть-чуть. Маленькие кафешки, скорее напоминающие полевые кухни, притягивали настолько, что ни о чём другом думать и не хотелось. В воздухе вокруг смешались ароматы всего мира. Казалось, что небо вокруг масляно-алкогольное от русских, томатно-красное от итальянцев и по-баварски золотое. От французов достался сырный запах нестиранных носок, а Мексика подбросила жгучего перца. Но при всём этом вокруг пахло именно Аргентиной. На секунду Джаред замер, а потом он резко развернулся и с любопытным и совершенно безумным взглядом уставился на Дженсена. — Подстава, — осознав, что последует после, выдал Дженсен. Но Джаред удивил его своим ответом, и видно было, что он старался не выдать очередную партию вопросов, просьб и глупых предположений: — Хэй, я просто хотел предложить съесть пару лепешек, пойдём. Тортильяс дело конечно не ограничилось. Погуляв по торговым рядам и купив кучу ненужного хлама, они вернулись к палаткам с едой и оторвались у милой старушки, не показавшей своего удивления при виде двух обезумевших от шнитцелей парней. Она что-то ворковала на жуткой смеси португальского и испанского, подкладывая в тарелки огромные куски мяса. Расплатившись и обнявшись с женщиной на прощание, Дженсен побрёл в сторону их халупы, которую он уже научился называть своим домом. Джаред плёлся за ним следом: сил и на разговоры категорически не хватало. Едва они прошли чуть больше половины пути, начался дождь. Раскаты грома обошли селение стороной, успев попугать богатых путешественников в долине своей силой. Крупные капли тяжело ударялись о пыльные дома, наполняя уже вторые сутки изнывающий от жары воздух. Это последняя песня сезона дождей, так говорили сегодня в лавке специй. Промокшие до нитки, они вбежали в дом и принялись стягивать с себя одежду. Вода была везде: она тонкими струйками стекала по стыкам стен, тяжелые капли собирались на потолке и грубо падали вниз, разбиваясь мелкими брызгами об пол. Когда всё, кроме нижнего белья осталось валяться на полу, Джаред, как большой неуклюжий пёс, начал вертеть головой, стряхивая воду с волос. — Эй, прекрати, — фыркнул Дженсен, стирая рукой воду с отяжелевших ресниц. Джаред только подошёл ближе и ещё раз потряс головой. Дженсен сначала зажмурился, а потом перехватил Джареда и повалил его на кровать, выбивая из матраса его пыльный матрасный дух. Они боролись ещё несколько минут, смеясь и украдкой стараясь прикасаться чуть дольше, чем это было необходимо. Их тела постепенно согревались, и озноб уже не правил всеми побуждениями в голове, хотя становилось только хуже: теперь хотелось уже другого, что чуть более проблематично, чем отогреться калебасом мате. Первым не удержался Джаред, он, прижав руки уже сдавшегося Дженсена к матрасу, навис над ним и целомудренно стал целовать плечо, кожу, на которой так отчётливо проступали эти паршивые и мозговыносящие веснушки. Солнце последние пару часов палило нещадно, и этот дождь, ожидаемый с первой ясной секунды, возвратил в реальность, влажно-туманную и осеревшую от туч. Потом Джаред начал покрывать шею поцелуями, слизывая с кожи капельки пота и дождевой воды. Проведя языком вверх по подбородку, не обратив внимания на трёхдневную щетину Дженсена, Джаред втянул его в поцелуй. Дженсен не мог пошевелить руками, слишком крепко его держали, но он телом показал, что всё хорошо. Плавно выгибаясь, он тёрся пахом о бедро Джареда, забывая обо всём на свете, даже о том, что этот свет вообще существовал. Мир сузился до шести футов четырёх дюймов, и в ближайшее время не собирался снова возвращаться к нормальному виду. Прекратив жадно вылизывать рот Дженсена, Джаред начал покрывать его тело поцелуями, вырисовывая языком на коже критские лабиринты. Его руки уже давно не сдерживали Дженсена, он стискивал его бока, разрешая гладить свои плечи и пропускать сквозь пальцы волосы, которые конечно были не такими длинными как прежде, но уже и не тем ужасом, который увидел международный аэропорт. Дженсен отпустил себя и не мог перестать улыбаться: всё, что происходило, было чересчур идеально, чтобы воспринимать как должное. Его губы расплывались в улыбке от каждого прикосновения Джареда, от его обжигающего дыхания, влажно оседающего на покрытой испариной коже, от рук, до синяков стискивающих бока, от мурлычущего довольного голоса, не выдавшего ни одного связного предложения с момента их первого поцелуя. — Я настолько ужасен? — поймав очередную странную и какую-то небесную улыбку Дженсена, спросил Джаред. Ему пришлось потратить на это последний заряд храбрости и теперь оставалось только надеяться, что Дженсен просто боялся щекотки. Но Дженсен, представив как его одуревший оскал выглядел со стороны, только притянул Джареда к себе и, тихо прошептав «слишком много мыслей», уверенно его поцеловал.

***

Дженсен проснулся от бьющего прямо в глаза солнца. Он зажмурился и попытался повернуться, но у него не получилось: Джаред даже во сне прижимал его к своей груди слишком сильно, словно боясь упустить или потерять. Но вскоре солнце разбудило и его, Дженсен почувствовал, что хватка ослабела, но эти ощущения тут же ушли на второй план, потому что Джаред уткнулся носом в его шею и начал целовать каждый доступный ему дюйм кожи. — Доброе утро, — просипел Дженсен, поворачиваясь в объятьях и ловя сонный и запорошенный дымкой удовольствия взгляд. — Привет, — проморгался Джаред, не переставая ленно гладить спину Дженсена, — как жарко. — Потому что ты — печка. — Давай купаться! — быстро переключился Джаред, в его голове начали появляться новые и новые идеи, а желания и вовсе поползли за границы того, что он мог вообще знать об этом мире. — Мы здесь столько времени, а ещё ни разу не прыгали в эту воду. — Эй, ты же знаешь, что половодье… нельзя. — Много воды это разве плохо? — Ладно, вода вроде начала отступать. Ей пора уже. — Круто! — Джаред резко вскочил с кровати, скидывая с них обоих одеяло. — Да уж, — переворачиваясь на живот, пробурчал Дженсен. Джаред запустил в него подушкой. — Хватит, пошли! — Ещё пять минут. — Я в душ тогда, — Джаред достал из хлюпкого комода полотенце и накинул его на плечи. — Я тоже хочу в душ! — голос Дженсена оживился, но он и плечом не пошевелил. — Тащи тогда свою аппетитную задницу ко мне! — крикнул Джаред и специально оставил дверь открытой. Дженсена ждать даже не пришлось.

***

Водяная завеса превращалась в туман, приближая уровень видимости к своему собственному нулевому абсолюту. Мокрый шум перебивал все остальные звуки, словно игнорируя тот факт, что есть в этом мире что-то ещё, помимо бесконечной падающей воды. Джаред балансировал прямо на краю обрыва и зачарованно смотрел вниз. Вода отступила, сезон дождей и правда отдал права над этой землёй и ушёл, зная, что вернётся снова и снова. Солнце оседало крупицами на плечах и спине, оно нагревало волосы, выжигая черноту из этого убогого и серого мира. Дженсен безмолвно встал рядом, наблюдая за улыбкой Джареда, неизменной и внезапно новой и ещё более искренней. И весь мир затих вместе с ними, потому что на всех континентах настало время минуты молчания в дань о погибшем Джареде, спасителе, жизнь которого оборвалась так жестоко и так рано. Eдва минута скорби закончилась, в ту же секунду, двое без имён и прошлого вынырнули из ледяных вод Игуасу, глубоко вдохнув и закричав. НьюЛайф не сделали правильных выводов, конечно нет, но их стремление каждую секунду идти только вперед сослужило для всех слишком хорошую службу. Отрицать её бессмысленно.