Русская рулетка

Наверное, впервые в жизни аврора Грейнджер так трясло от ярости, когда она даже не находилась рядом с преступником! Хотя… Это ещё было как посмотреть. Ну, лицом к лицу с идиотом она сейчас находилась уж точно. Как только Виктор Прохоров начал зачитывать требования Российского Магического Совета, представителем которого он, кстати говоря, являлся, Гермионе потребовалось всё её самообладание и железная хватка Гарри Поттера на руке, чтобы не выхватить палочку и не выпустить смертоносный зелёный луч мужчине точно промеж глаз. Амнистии! Вы только подумайте! Россия требовала гребаной амнистии для господина Антонина Владимировича Долохова, родившегося 18 января… Чёрт бы его, ублюдка, побрал! — И поскольку он всё ещё является гражданином нашей страны, то Российский Магический Совет вправе оставить за собой выбор наказания вышеуказанному лицу, а также меры этого наказания, — закончил русский маг, передавая папку с документами Гермионе в руки. На некоторое время старший смотритель точно выпала из реальности, но аврор Поттер быстро это заметил и подтолкнул подругу. Неуверенно Гермиона приняла документы, с надеждой проверяя магические подписи и печати на подлинность. Но рассчитывать на подделку было глупо. Дойдя по последней страницы, она глубоко вздохнула, успокаивая внутреннюю дрожь, и посмотрела на представителя Российского Совета. Мужчина, казалось, не замечал её внимательного, изучающего взгляда. Низкорослый, тучный человек, одетый в деловой костюм, по всей видимости, успел вспотеть, стоя рядом с камином, и теперь, достав из кармана носовой платок, не стесняясь, вытирал им бусины пота, скопившиеся на лысых висках. — Гражданин вашей страны, ха, — усмехнулась Гермиона. — Что-то вы не спешили устраивать весь этот спектакль, когда он был предан Волдеморту. Она почувствовала, как Гарри рядом тут же напрягся. Ужасы войны преследовали их всех до сих пор. А вот Прохоров, напротив, на имя тёмного волшебника вообще никак не отреагировал. — Вы хоть знаете, что сделал этот человек? — Прошу прощения? — мужчина убрал платок обратно в карман пиджака и непонимающе уставился на Гермиону. — Скольких он убил? — продолжила Грейнджер, стараясь сохранить ровный и спокойный тон голоса. — Скольких покалечил? — Ох, — Виктор понимающе кивнул. — Мне казалось, что состав его преступлений был подробно описан на странице… Всё, о чём могла думать Грейнджер в тот момент: «Простят ли героиню войны, если она прямо сейчас убьёт одного маленького…» Гермиона ещё только хотела потянуться за волшебным древком, как аврор Поттер быстро и эффективно обезоружил её. «Гребанные послевоенные рефлексы!» — Вы не понимаете! — Грейнджер с силой швырнула документы на стол, из-за чего некоторые листы оказались на полу в опасной близости к камину. — Он убийца! Безжалостный, беспощадный убийца! Но представитель Российского Совета совсем её не слушал. Или просто не хотел слышать. Прохоров в панике кинулся на пол и начал лихорадочно собирать рассыпавшиеся бумаги, отчего Гермиона только сильнее разозлилась. От вспышки её яростной магии огонь в камине грозно вспыхнул, но Виктор успел вовремя поднять с пола последний документ, спасая его от взмывших вверх искр пламени. Мужчина придирчиво осмотрел бумаги и, убедившись, что те не пострадали, перевёл на Гермиону раздраженный взгляд. — Что вы себе позволяете?! — Нет, это что вы себе позволяете! — резко перебила Виктора Грейнджер, а потом жестко отбросила руку Поттера, когда он снова попытался её удержать. — Вы хотите подарить одному из самых опаснейших для общества людей свободу и — подумать только! — использовать его как племенного жеребца для воспроизведения себе подобных! — Мы хотим лишь восстановить магическое наследие нашей страны! — ощетинился Прохоров. — Численность волшебников в России сократилась настолько, что имеющиеся на сегодняшний день цифры близки к критической отметке! И кто вам сказал, мисс Грейнджер, что заключенный получит свободу?! Мы собираемся… — Держать его под наблюдением в фамильном поместье, — закончила за Виктора Гермиона. — Я уже это слышала, и поверьте мне, что каждый второй человек на этой земле просто мечтает провести так свою старость! А вы, тупоголовые идиоты, и не понимаете, с чем, а точнее с кем имеете дело! После её слов мужчина побагровел. — Да, мисс Грейнджер, похоже, что мы так и не придём к пониманию. Но нет, так нет, — сказал Виктор, чуть ли не брызжа от злости слюной, а потом вскинул руку с документами вверх. — Вот! — потряс он бумагами. — Обе стороны, к счастью, уже пришли к единому мнению. А я здесь лишь для того, чтобы довести их решение до вашего сведения. В течение двух недель Антонин Владимирович Долохов будет передан под опеку Российского Магического Совета и покинет территорию Британии. Всего хорошего. Виктор Прохоров закончил разговор, сказав своё последнее слово, и, не дожидаясь начала очередной словесной перепалки с местным старшим смотрителем, аппарировал прочь при помощи портключа. — Они там все с ума посходили! Чёрт! Отпусти меня, Гарри! Я спокойна! — рявкнула Гермиона в сторону Поттера, когда у того всё-таки получилось схватить девушку за локоть. — И верни мне мою палочку! — Ладно-ладно, — парень, подняв руки в капитуляции, и, передав ведьме ореховую ветвь, поспешил отойти от Гермионы на безопасное расстояние. В то, что она спокойна, он не верил от слова совсем. Замерев, Поттер наблюдал, как подруга, опустив низко голову, тяжело дышала, видимо, в попытке таким образом успокоить себя и свою взбушевавшуюся магию, а потом, пробормотав что-то неразборчивое про вселенскую несправедливость и грязных мерзавцев, быстрыми шагами вылетела вон из башни. — Куда ты идёшь? Эй, Гермиона! Аврор Грейнджер и сама не заметила, как спустилась вниз. Она пришла в себя, когда уже стояла напротив камеры Долохова, а упомянутый заключенный находился на заостренном конце её палочки. Поразительно, но Антонин на её такой выпад даже не моргнул лишний раз. Он довольно расслаблено стоял рядом с решёткой и противно ухмылялся. О, он знал! Ублюдок всё знал и всем видом показывал, кто хозяин положения. — Уже соскучилась, золотце? — Ты! — Гермиона крепче сжала пальцы вокруг волшебной палочки. Ещё никогда она не была так уверена в себе. — Ты! Ава… — Гермиона! Она услышала позади громкий топот форменных ботинок о каменный пол, а потом почувствовала, как сильные и такие родные руки обвелись вокруг её напряженного, жесткого тела. — Гермиона, — повторил Гарри уже шепотом ей на ухо так, чтобы слышала лишь она. — Остановись, — его тёплые пальцы нежно обхватили тонкое девичье запястье, медленно направляя поднятую руку вниз. — Он того не стоит. — Он… — Гермиона не узнала собственный голос, который она слышала словно через толщу воды. — Тшш… Впервые за долгое время Грейнджер ощутила себя по-настоящему слабой. За что они сражались? За что умирали? В чем был смысл, если преступники даже не ответят за свои грехи по всей строгости закона? Взгляд помутнел. Из глаз хлынули злые слёзы. Она плакала за всех тех, кто погиб на войне, плакала, потому что была беспомощной. Плакала, потому что, даже находясь за решёткой, Долохов сумел переиграть её и выйти абсолютным победителем. Потому что, чёрт возьми, с рождения перед ним, как он и сказал, были открыты все двери. И двери тюрьмы, к сожалению, тоже не были исключением. Гермиона не была сломленной. Совершенно точно нет. Но человек напротив раз за разом ломал её. Она пыталась… Пыталась испепелить его ненавидящим взглядом, но застыла в немом шоке, когда выражение лица Долохова вдруг изменилось. Злая и такая привычная насмешка неожиданно превратилась в полную растерянность. Гермиона даже никогда и не предполагала, что Антонин способен выглядеть вот так! Так… неуверенно. Он даже сделал один нерешительный шаг вперед, протягивая к ней руку, но замер на полпути. Только потом Гермиона поняла, что неконтролируемо дрожала. Её плечи тряслись, но всё, чего она сейчас хотела, — глупость какая! — узнать причину, по которой Долохов почему-то стал выглядеть так человечно. Грейнджер отчаянно искала его синие глаза своим взглядом, но дурацкая мутная стена слёз мешала ей видеть достаточно четко. Она почувствовала, как рука Гарри на талии стала жесткой, а ноги ослабели и больше не могли удержать собственный вес. Ветер, такой холодный, северный, всегда свободно гуляющий по тюремному коридору, сейчас особенно ощущался на мокрых щеках. И перед тем, как глаза Гермионы закрылись, а тело обессилело, полностью положившись на поддержку лучшего друга, она подумала, что Антонин Долохов очень даже похож на этот самый ветер. Очнулась старший смотритель только глубоким вечером и только из-за того, что её рыжий четвероногий любимец громко и настырно мяукал, сидя прямо у хозяйки на груди. И как Гермиона ни пыталась притвориться спящей, после шестого удара пушистым хвостом по подбородку она всё-таки была вынуждена капитулировать перед упрямым характером своего кота. — Ну в чём дело, Глотик? — Грейнджер привычно протянула руку к наглой усатой морде, но кот элегантно уклонился от прикосновения. — Чего ты дуешься? А! — догадалась она, продолжив уже извиняющимся тоном: — Гарри забыл тебя покормить, верно? Живоглот издал очередное жалобное «мяу» и, убедившись, что хозяйка окончательно проснулась, грациозно спрыгнул на пол. — Сейчас покормлю, — успокаивала любимца Гермиона. — Потерпи ещё чуть-чуть, я найду твой корм! Пока девушка озиралась по сторонам, вспоминая, где она в последний раз видела пакетик с кошачьей едой, её взгляд по нелепой случайности наткнулся на матрешку, которую она зачем-то оставила в качестве украшения на рабочем столе. У неё так и не получилось открыть дурацкую игрушку, потому что та была запечатана магией крови. И это просто невероятно злило! — Что же в тебе такого… важного? — аврор Грейнджер медленно приблизилась к столу, словно боялась, что проклятущая матрешка вдруг возьмёт и исчезнет, а потом аккуратно взяла фигурку в руки. — Хм… Магия крови? Магия крови! Ну, конечно же! Поставив русскую игрушку обратно, Гермиона метнулась в сторону грязной одежды, которая, покоясь на спинке стула, смиренно ожидала дня стирки. И вот тут Грейнджер была невероятно рада двум вещам: во-первых, своей позиции по отношению к труду домашних эльфов, которым она строго-настрого запретила приближаться к её комнате, а во-вторых, тому, что хозяйка из неё — прав был Рон! — получилась такая себе, и бытовые хлопоты всегда оставались на потом. Долго рыться в карманах форменной одежды не пришлось. Гермиона практически сразу нашла носовой платок с уже запекшейся на нём кровью Долохова. Не удержавшись, старший смотритель даже счастливо воскликнула от подобной находки, чем тут же вызвала недовольное фырканье кота. — Ох, точно, — Гермиона успокаивающе пробежала пальчиками по спине ворчливого друга. — Прости, Глотик. Положив платок рядом с матрёшкой, Гермиона, как бы она ни хотела поскорее узнать, что внутри деревянной фигурки, решила всё же сначала накормить неугомонного полукнизла, и только убедившись в том, что миска Живоглота полна, вернулась к игрушке. — Что ж, начнем! Кровь всегда была неотъемлемой частью работы аврора. Во время обучения Гермионе не раз приходилось извлекать, переливать и просто исследовать эту не всегда красную в волшебном мире жидкость. И сейчас рука не дрожала, а все движения были быстрыми и точными. Конец волшебной палочки вспыхнул слабым свечением, которое перекинулось на платок и скопилось именно в том месте, где были запекшиеся красные пятна. Сконцентрировавшись, Гермиона пробормотала заклинание, и чуть заметные искорки, потрескивая, вытянули всю засохшую жидкость из ткани. — Отлично! Гермиона, не скрывая восторга, наблюдала, как магия окружает каждую красно-бурую крупицу прозрачной оболочкой, а потом благодаря волшебству кровь снова становится жидкой. Аккуратно левитируя драгоценные капли, Грейнджер нетерпеливо схватила матрёшку. Три… два… один! Фигурка буквально впитывает в себя кровь настоящего владельца, а потом начинает светиться и нагреваться. — Что ещё за черт?! Руку Гермионы резко обжигает не пойми откуда взявшееся тепло, и от неожиданности она разжимает пальцы. Игрушка падает на пол, но продолжает светиться ещё ярче. Даже Живоглот, до этого спокойно поглощающий еду, испугано запрыгивает на кровать и грозно шипит на неопознанный валяющийся объект. — Тише, Глотик, — пытается успокоить кота Грейнджер, но, честно признать, сама не знает, что ей теперь делать с матрёшкой. — Тише. Фигурка перестает светиться так же неожиданно, как и начинает. Гермиона наклоняется к матрёшке, в душе проклиная Долохова за эти его фокусы. И плевать, что это, вообще-то, она такая любопытная. Виноват тут определенно он! Раздраженно вздохнув и набравшись гриффиндорской смелости, Гермиона сначала легко касается деревянной игрушки одним пальцем, а когда понимает, что та остыла, то вовсе поднимает с пола. — Это ещё что такое? По всему круглому туловищу матрёшки горят и сверкают золотом витиеватые буквы, которые, Гермиона склонна предполагать, складываются в слова, написанные — о Мерлин, как же банально! — на русском языке. — Чертов гений, мать твою! Гермиона уже когда-то пробовала изучить русский язык. Исключительно в профессиональных целях! И подошла она к этой задаче, как, впрочем, и ко всем задачам в своей жизни, со всей присущей аврору серьезностью. Но вот не сложилось! Не задалось! От досады Грейнджер была готова рвать на себе волосы. Она думала, что наконец покончит с загадкой, которая столько времени не давала покоя, а в итоге сделала ещё хуже. О, Гермиона, конечно, могла отправиться прямиком в камеру к мерзавцу, и заставить его всё перевести — и он, возможно, после долгих угроз и уговоров даже бы перевел — но она лучше бросится в ледяной океан, чем попросит Долохова о чём-нибудь. Да, идея была самая дурацкая. Но, действительно, было ли в её жизни по-другому? Когда Гермиона выходила из комнаты, она подумала, что ещё обязательно пожалеет об этом. До очередной перестройки «Карусели» осталось всего пара часов, поэтому действовать следовало быстро. Когда Гермиона спустилась в коридор третьего кольца, то была крайне удивлена: все здешние обитатели крепко спали. Тусклый свет слабо освещал пространство, из-за чего Грейнджер шагала медленно, высоко поднимая ноги. Она боялась ненароком споткнуться и — вот что с ней не так?! — не дай Годрик, разбудить кого-нибудь. Да, девушка понимала, что даже аврорам, находясь в башне, трудно высыпаться под звуки передвигающихся каменных плит. Заключенным приходилось гораздо тяжелее, поэтому-то и не удивительно, что большинство из них пытались выспаться сейчас. Даже Мерлин с Морганой не знали, что за чертовщина творится тут по ночам, и, вспоминая эти наполненные неподдельным ужасом ночные крики, Гермиона тоже не особо хотела углубляться мыслями в работу этого садистского механизма. Не особо хотела, но в силу характера просто не могла оставаться равнодушной. Исключительно в исследовательских целях! Да и, если подумать, внеплановое освобождение Долохова явно было неспроста. Он столько времени пробыл в Азкабане, и, казалось, его там всё устраивало. Как и всех, между прочим. А тут не прошло и месяца, как заключенных перевели в новую тюрьму, и они готовы сделать всё, что угодно, лишь бы её покинуть. Вся ситуация была крайне странной. И чтобы в ней разобраться, нужно было обратиться к человеку, который явно был в курсе происходящего, ведь каким-то волшебным образом организовал своё освобождение. Но и сама Гермиона в Карусели чувствовала себя неспокойно. Мерлин, да в Азкабане с дементорами было уютнее. Там она хотя бы знала, что именно эти тёмные существа являются источником пробирающего до костей холода и всепоглощающей тоски. В Карусели вы ощущали себя так, как будто попали к дементору в желудок и медленно переваривались. Но она раз за разом отбрасывала подальше это до зуда пренеприятное чувство. Откладывала его, как и грязную одежду, на то самое долгое потом. И это всё копилось и копилось. Неконтролируемо разрасталось в ожидании того чудесного «дня стирки». Возможно, этот самый день настал сегодня. Сейчас. — Но тогда правильнее назвать его «ночью стирки», — тихо поправила себя Грейнджер, продвигаясь по третьему кольцу. — Годрик, вот опять! О чём я только думаю? О… Когда Гермиона остановилась напротив камеры Антонина, то почувствовала себя максимально неудобно: как человек, вторгнувшийся во что-то личное, во что-то, что никогда не должен был увидеть. Долохов спал. Конечно, она догадывалась, что на момент её прибытия он мог находиться в глубокой фазе сна, но почему-то, увидев эту картину воочию, Грейнджер на секунду растеряла весь боевой настрой. Но потом она поняла, что жалеть таких людей нельзя ни в коем случае. Человек перед ней был одной ногой на свободе. Безмятежно отдыхать он будет уже недели через две и до конца жизни. Грейнджер не в силах этому помешать. И сейчас самое малое, что Долохов может сделать, — ответить на её вопросы. Как можно тише Гермиона открывает решётку и проскальзывает внутрь. План прост: она собирается говорить с ним на его языке — быстро, жестко, угрожающе. Достать палочку. Упереть острый кончик в жилистую шею. Схватить за горло другой рукой. Перебросить ногу через туловище — благо он спал на спине — и сесть на бедра. Такого пробуждения Долохов точно не ожидал. Она упивается мимолетным мгновением страха, промелькнувшего в синих глазах. Власть над ним её опьяняет. — Грейн…джер? — хрипит он сонно. — Какого хрена?! Гермиона, честно сказать, не знает, к чему именно отнести этот его вопрос. Какого хрена — что? Какого хрена она делает в его камере? Какого хрена сидит на нём? Душит его? Ха. А ведь действительно… какого? — Заткнись, — она надавливает палочкой на гортань и получает порцию какого-то извращенного удовольствия, когда Долохов под ней заходится приступом кашля. — Я хочу, чтобы ты ответил на несколько моих вопросов. Её величайшей ошибкой всегда было и будет то, что она остается гриффиндоркой в любой ситуации. Гермиона часто идёт на поводу у своих эмоций. Возможно, сядь и поразмысли о своих действиях утром на свежую голову, она назвала бы всё происходящее полным абсурдом. Но до утра ещё далёко, и здесь и сейчас она верхом на господине Долохове проводит допрос. Антонин же, почувствовав, что его жалкой жизни ничего не угрожает, и окончательно проснувшись, очень быстро приходит в себя. Он ухмыляется, проводя языком по губам, сглатывает, смочив сухое горло хотя бы слюной, и выдаёт реплику, от которой у Грейнджер дергается глаз: — Что это за ролевые игры, золотце? Гермиона морщится от его мерзкой улыбки, но не отступает. Назревает очередная их словесная перепалка — вечная борьба за контроль ситуации, из которой она намерена выйти победителем. — В твоих грязных снах, Долохов. — Как скажешь, дорогая. Гермиона шокировано замирает, когда он приподнимает бедра, упираясь жесткой эрекцией в её девичий центр. Собственное тело подводит в самый злополучный момент, и когда Долохов настойчиво трется о промежность, сквозь её губы проскальзывает тихое порочное шипение. Какого хрена? Но даже через слои одежды она не желает дольше соприкасаться с его членом, поэтому спешно приподнимается над ним на коленях и пересаживается немного вперёд. — Долохов, — предупреждает Грейнджер, яростнее сжимая волшебную палочку в руке. — Да, мисс старший смотритель? — поясничает мерзавец, улыбаясь, но потом всё веселье разом улетучивается из его голоса, а черты лица точно заостряются — появляется хищный оскал. — В первые тридцать секунд ты так и не пустила мне Аваду в лоб, а значит, пришла сюда не ради убийства. — Я… — Полнейшая глупость, и должен сказать, я разочарован. Гермиона сама не понимает, почему его слова вдруг задевают её гордую натуру. Чего он от неё ожидал? Что она прокрадётся в его камеру в ночи, чтобы по-тихому лишить его жизни? А потом сбросит остывающий труп в ледяные воды океана? Заманчиво, конечно. Но не её стиль. — Сказать тебе, золотце, — продолжает Долохов, хватая её за волосы и притягивая вплотную к собственному лицу так, что между губами остается не больше пяти миллиметров, — зачем маленькие девочки приходят к мужчинам по ночам? Его хватка на голове настолько сильная, что кажется вот-вот, и Долохов голыми руками снимет ей скальп. Однако Гермиона совсем не обращает внимание на боль. Своим поганым ртом ублюдок точно лишает Грейнджер всех чувств. Да как он вообще посмел ей такое сказать?! Гермиона вырывается из его хватки, оставляя в сжатом кулаке несколько кудрявых волос на память. Гнев бурлит под поверхностью кожи, грозясь в любую секунду выйти наружу. И как она только могла подумать, что сможет о чем-то договориться с этим человеком? Нет, с этим животным! Конструктивный диалог — явно не их профиль, и на его выпады Гермиона смело отвечает своими, хватая грязную сальную челку и оттягивая её назад. — Завтра банный день, и я настоятельно рекомендую тебе вымыть свой поганый рот с мылом, — шипит Гермиона не хуже любой змеи. — Действительно, какой дурой я была, придя сюда и рассчитывая Мерлин знает на что! Тело под ней начинает дрожать, и Грейнджер осознает, что Долохов еле сдерживает смех. Ну, у этого человека хотя бы хватает совести не гоготать на весь третий этаж. В любом другом случае Гермиона даже назвала бы это прогрессом. Но сейчас ей просто было так обидно! — Я ненавижу тебя, — шепчет она тихо, больше не глядя на него, и не замечает момента, когда Антонин перестает смеяться. — Нена… Не дав ей договорить, Долохов изгибается и обхватывает коленями её туловище. Резкий рывок в сторону, и мужчина с легкостью переворачивает их. Грейнджер вскрикивает от неожиданности, но грубая ладонь тут же прикрывает ей рот, запрещая любые звуки. Предплечьем он с силой давит на грудную клетку, затрудняя дыхание. Вторая его рука скрепляет кисти Гермионы над кудрявой головой, а острые колени крепко сжимают по бокам её бедра. С силой Антонин ударяет её сцепленные руки о стену, и от вспышки боли палочка выскальзывает из пальцев. Гермиона застывает в немом ужасе, когда слышит глухой стук древесины о каменный пол. Она полностью обездвижена и обезоружена. — Ненавидишь меня? — Долохов больше не шепчет — он рычит прямо ей в ухо. — Да что ты знаешь о ненависти?! Если бы не окружающая тишина, если бы не количество спящих вокруг, Антонин перешел бы на крик, Гермиона в этом уверена. И лучше бы он кричал, потому что этот злой, пропитанный ядом шёпот пугает девушку ещё сильнее. Паника подступает близко, нос щекочет от тошнотворного запаха табака и сырой древесины, дыхание учащается, но спасительный кислород никак не может прорваться в лёгкие. Она точно в капкане. И в этот момент Гермиона не может придумать ничего лучше, чем отвернуть голову и уткнуться взглядом в холодную стену. — Ну раз мисс всезнайка молчит, я скажу, — Антонин наклоняется ещё ниже — и вот она уже чувствует, как кончик его носа касается голой шеи. — Я ненавижу тебя, потому что ты — всё, что я не могу контролировать в своей гребанной жизни! Гермиона чувствует, как мужчину буквально трясет от еле сдерживаемой ярости. Тем не менее она всё ещё ничем не может себе помочь. Ей только и остается, что слушать Долохова и надеяться на чудо. Ведь только благодаря чуду она сможет пережить эту ночь. — Когда я чего-то желал, я это получал, — Антонин проводит кончиком носа по нежной коже и, замерев над тем местом, где встречаются шея и плечо, вдыхает воздух полной грудью. — Когда я желал кому-то смерти — мои враги умирали, — он яростно прикусывает её плечо, и Гермиону пронзает яркая вспышка боли, вызывая безмолвные слёзы и самые страшные мысли. — Но не ты! Резко Долохов выпрямляется, и Гермиона сразу же чувствует холод, когда её кожа теряет контакт с горячим дыханием, и что-то тёплое, противно-вязкое, стекающее по шейным позвонкам прямо на грязную простынь. Плечо ноет, и она знает, там уже есть синяк, а эпидермис скорее всего прокусан насквозь, а потом понимает, что дышать становится чуточку легче. Антонин больше не давит рукой на грудную клетку. Но он тянется к вороту её рубашки и грубо дергает ткань. В ушах стоит треск ниток. Долохов отрывает лишь первые три пуговицы, но и этого достаточно, чтобы увидеть фиолетовый шрам. Возмущенная, Гермиона вновь поворачивает к нему голову. Она старается поймать его взгляд, но Антонин не сводит глаз с грубых уродливых рубцов. — Я ненавижу то, как ты любишь жизнь, как ты цепляешься за неё. Ненавижу твою преданность, твою доверчивость. Ненавижу чувство справедливости, так глубоко засевшее в твоей кудрявой голове! Гермиона пытается протестовать, но Долохов сжимает пальцами её скулы. И она в третий раз за несколько минут ощущает боль. Грейнджер вынуждено замирает — не хватало ещё, чтобы в порыве гнева Долохов сломал ей челюсть. — Ненавижу то, как ты ходишь! Ненавижу, как говоришь! Я ненавижу всё твое существование, потому что оно не даёт мне покоя! Гермиона понимает, что у Долохова приступ чистейшей ярости. Такое чувство, что прямо сейчас перед ним непроницаемая завеса злобы. Он даже не видит Гермиону. В таком состоянии Долохов убьёт, и даже не заметит той секунды, когда Грейнджер вдруг перестанет дышать. И пока эта самая секунда не наступила, его надо быстро вернуть в реальность. Да, Антонин зол, но что-то подсказывает Грейнджер, что эта злость не направлена на неё. Она лишь катализатор, спровоцировавший взрыв. В какой-то момент Грейнджер осознает, что больше не боится. Невозможность высказаться в ответ всё сильнее раздражает. И стоит Долохову только чуть-чуть ослабить хватку на её лице, как она кусает его ладонь, оставляя на ней ровный след зубов. — Ай! — Антонин отдергивает руку прежде, чем она могла бы совершить кровавую месть, и впервые за долгое время смотрит ей в глаза. Глаза, пылающие гневом и блестящие от слез. — Я ненавижу тебя также сильно, Антонин, — Гермиона говорит быстро, боясь, что он снова лишит её этой возможности. — Ненавижу знания, которыми ты обладаешь, потому что все они в конечном итоге пропадут. Я ненавижу эту высокомерную улыбку на твоём лице, которая так и кричит: «Я лучше всех!» И я ненавижу, что, вообще-то, так оно и есть! Я ненавижу твой голос… И непонятные слова, которые ты произносишь, я терпеть не могу! — его взгляд наконец проясняется, а пелена гнева рассеивается в глубокой синеве. — Ну и чему ты опять ухмыляешься?! Гермиона теряется, когда Долохов почти нежно отпускает её руки и ослабляет хватку на бедрах. Но ещё больше её удивляет собственная реакция, ведь даже будучи освобожденной, Грейнджер не двигается, не убегает, а всё также лежит на грязной кушетке один на один с опаснейшим человеком из ныне живущих и не чувствует и унции страха. Зато ощущает жар на щеках и теплоту в нижней части живота. А Антонин всё ещё сидит поверх её ног, и второй раз за этот день Гермиона не может понять, о чём, черт возьми, он думает. — Кажется, мы в дерьме, золотце, — наконец выдыхает он, а затем поднимается с кушетки. — Убирайся, Грейнджер. Пока я не передумал. Гермиона медлит всего мгновение, а потом быстро вскакивает, поднимает палочку с пола и выбегает за пределы камеры. Она не смотрит на Долохова, когда накладывает запирающее заклинание на решетку, но знает интуитивно, что он даже не двинулся с места. Коридор и лестница сливается в одно чёрное ничего, и Гермиона не помнит, как добирается до своей комнаты. Она устала. В её мыслях полный бардак. Ради собственного блага она решает больше никогда даже близко не подходить к Антонину Долохову. Его последние слова не выходят из головы, но Гермиона отказывается думать над ними и уж тем более анализировать. Впервые в жизни она боится что-то узнать. Пошатываясь, Грейнджер добирается до кровати, на которой, свернувшись клубком, спит Живоглот. Сейчас она завидует своему питомцу. Если бы только она не шарахалась по ночи, а осталась в комнате до утра, то проблем бы никаких не было! Гермиона стаскивает с себя одежду и бросает её прямо на пол. Она готова кричать в истерике, когда обнаруживает на рубашке его запах. Завтра же утром она переступит через себя и велит домовым эльфам всё вычистить, а лучше самолично уничтожит все напоминая о ночи. Грейнджер максимально огородит свою жизнь от этого человека. В ней не будет и намека на Антонина Долохова. Теперь Гермиона даже счастлива, что через две недели больше никогда-никогда не увидит это лицо. Осталось потерпеть всего каких-то четырнадцать дней. С этими мыслями она падает на кровать и быстро засыпает, надеясь проспать до позднего утра. Но судьба любит иронию. Когда Гермиона открывает глаза, в комнате стоит полумрак. Она старается примерно определить время — где-то между шестью и семью утра. Грейнджер все ещё чувствует себя совершенно не отдохнувшей. И почему она проснулась так рано? Утреннего обхода сегодня быть не должно. У заключенных банный день, и у неё нет ни малейшего желания видеть чьи-то голые сморщенные задницы, поэтому она поручила эту работу Сэвиджу, Волохову и Долишу. Вдруг громкий и настойчивый стук в дверь прерывает мыслительный процесс. — Мисс Грейнджер? — Гермиона сразу узнает грубый голос Сэвиджа. Не нужно быть гением, чтобы понять, что что-то случилось. — Сейчас! — откликается Грейнджер и оглядывается в поисках того, чем можно было бы прикрыть голое тело. Она замечает рубашку на полу и думает, что судьба в очередной раз решила над ней посмеяться. Но стук повторяется, вынуждая Гермиону отодвинуть внутреннюю борьбу куда подальше и настроиться на выполнение своей работы. Чертыхаясь про себя, она накидывает на плечи рубашку, застегивает оставшиеся пуговицы и открывает дверь. Скорее всего её вид оставляет желать лучшего, потому что Сэвидж буквально теряет дар речи и не может вымолвить ни единого слова. — Ну? — Гермиона поторапливает аврора, нервно закусывая губу. Ей и самой не слишком хочется находится перед мужчиной в таком беспорядке. — Мисс Грейнджер, — неуверенно начинает Сэвидж, протягивая руку к ней. — У вас кровь? Грейнджер резким движением отмахивается от чужой руки. С неё достаточно этих близких контактов. И хотя она понимает, что мужчина таким образом проявляет беспокойство, Гермиона не хочет, чтобы хоть кто-то сейчас к ней прикасался. — Играла с котом, — невозмутимо объясняет Грейнджер, но по Сэвиджу видно, что он не верит её словам. — Ближе к делу. Аврор хмурится, но Гермиона знает, что он — не тот человек, который станет лезть не в своё дело. — Конечно, — жестко кивает Сэвидж и рапортует отточенным за годы службы тоном. — Сегодня в 6:02 утра в коридоре третьего кольца на пути к помывочным отделениям произошло убийство. Кровь стынет в жилах Гермионы, а вся краска испаряется с её лица. Убийство в стенах тюрьмы? Где контролируется абсолютно всё? Невозможно. — Кто-то из авроров? — наконец совладав с голосом, спрашивает Грейнджер. — Кто? — Нет, мисс. Убита Алекто Кэрроу.