Рассеивая сумрак

      Люди любят вот это всё. Они не хотят, чтобы чья-то жизнь легко и просто закончилась. Они будут тосковать, напоминать себе и всему миру о том, что они потеряли.       Ванери решила устроить похороны. Да и не было другого выбора. Гирру Герье был главным сурии огня, а с такой должностью нельзя было избежать почестей даже после смерти.       Нуске никогда не доводилось бывать на похоронах. Он видел миллион смертей, но ни разу не был свидетелем того, что происходит после. Не видел, как были погребены его отец и мать, не знал, что следует делать с прахом Вьена, не задумывался о том, что станет с его собственным телом после смерти.       Возможно, по этой причине он ненароком размышлял, есть ли в этом какой-либо смысл. Человек уже мёртв, так к чему эти пляски, песни, слёзы и разговоры? Почему нельзя было отдать дань уважения живому, а не мёртвому? Есть ли в этом какая-то крупинка лицемерия?       Однако Оанн на подобный вопрос только покачал головой и твёрдо сказал:       — Похороны проводят не для мёртвых, а для живых. То, что мы делаем для друзей и близких, — этого всегда недостаточно. Всегда есть то, что мы не сказали, то, что не сделали. Поэтому похороны проводят, чтобы ты мог жить дальше, а не для упокоения мёртвого.       Нуска согласно кивнул и ответил:       — Мёртвому действительно всё равно. Даже если допустить, что он каким-то образом слышит и видит то, что происходит здесь, после смерти ему не до этого. Если он видит и слышит нас, то он видит и слышит всё. Новое место, новое состояние. Ему не до собственных похорон.       Произошедшая трагедия унесла многие жизни. Слуги в поместье Нарида погибли, огонь забрал с собой даже нескольких стражников-сифов, чья магия не могла совладать с пламенем.       Внезапная смерть сильного сурии могла повлечь за собой гибель сотен людей. Когда Нуска жил в трущобах, он часто слышал подобные разговоры и сплетни. Стоило одному знатному господину ранга сурии умереть, как вместе с ним погибала вся его семья, дети, слуги, стража и даже домашние любимцы со скирами. Жители трущоб частенько вздыхали и сходились во мнении, что быть простым человеком — не так уж и плохо. Вот так подавишься куском хлеба, помрёшь, а твоя семья хотя бы останется в живых.       У Нуски всё плыло перед глазами, когда он наряжался. Ему позволили посетить похороны только благодаря Ванери Герье — будущей сурии огня, которой только исполнилось шестнадцать лет. Она с такой лёгкостью устроила всё за сутки, что ни у кого не осталось сомнений в том, что она сможет управлять Арцентой.       Оанн помогал Нуске одеться. Сам же лекарь так глубоко ушёл в свои мысли, что не видел и не слышал ничего, что происходило вокруг.       Он думал… что для сурии взять и умереть — это недоступная роскошь. Вероятно, только поэтому Син всё ещё оставался в живых. В семьях сурии детей учили не только тому, как правильно жить, но и как правильно умереть, иначе бы весь Скидан уже погряз в трупах.       «Чувствовать ответственность не только за свою жизнь, но и за смерть… разве это не тяжело? Правильно ли сделал Гирру? Могу ли я судить его за гибель этих людей? Кого я должен винить? Кого? Только если…»       Нуска запрокинул голову и посмотрел в окно. Смеркалось. Приятный тёплый ветерок проник через открытые ставни и принёс с собой запах цветущей груши. Но Нуска не хотел наслаждаться яркими закатными красками, стихающим пением птиц и нарастающим стрёкотом насекомых. Как только в небе появились первые звёзды, он с ухмылкой подумал:       «Кого же я могу винить, кроме самих духов?»       Нуска считал, что человек волен свободно распоряжаться своей жизнью. Жить или умереть? Разве хоть кто-то, кроме владельца тела, имеет право решать это? Если человек решил умереть, значит, такова его воля. И никто не может оспорить его решение.       Нельзя ограничивать свободу человека и его право на жизнь и на смерть, но…       Нуска так сильно сжал кулаки и впился ногтями в кожу, что пошла кровь.       Но… Нуска отказывался мириться с той болью, которую приносила чужая свобода.       Арценты всегда проводили похороны в то время, когда вечер перетекает в ночь, потому что такие мероприятия у их народа сопровождались огненным представлением. Арценты считали, что чем больше людей увидят пламя угасающей жизни арцента, тем дольше его будут помнить.       «Гирру прекрасно справился с этим и без вас», — покачав головой, подумал Нуска. — «Уж сожжение дворца первого помощника вместе со всеми слугами забудут нескоро». По пути к главной площади Нуска вдруг сильно закашлялся. Привалившись спиной к стене, он ужасно кашлял и прикрывал рот рукой.       Оанн тут же оказался рядом и поддержал своего господина за локоть. Его обеспокоенный голос звучал у самого уха:       — Господин Нуска! Что с вами?! Вы плохо себя чувствуете? Мне позвать лекаря?!       Но Нуска не мог ответить до тех пор, пока не почувствовал привкус крови, а из его рта не хлынул поток… густой золотой жидкости.       — Господин Нуска… это ваша кровь?..       Оанн не поверил своим глазам. Он провёл пальцем по ладони Нуски, потёр перепачканный в крови палец, даже попробовал на вкус.       — Это… действительно ваша кровь… но почему она выглядит как расплавленное золото? Вы чем-то больны?       Нуска вдруг ухмыльнулся. Достал из сумы платок и протёр руки, а затем поднялся. Он ни слова не сказал Оанну, вместо этого он медленным шагом направился к площади, куда постепенно стягивались все жители Эрьяры.       С высокого помоста уже вещала Ванери, будущая главная сурии огня. Несколько сотен людей внимали ей, высоко подняв факелы в своих руках. Сотни огней тянулись к небу, бросая золотые блики на хмурые лица собравшихся. Пахло гарью, вечерней прохладой и цветущей грушей.       — Ни моя мать, ни мой отец не смогли вынести бремени имени «Гирру». Я считаю, что пришло время всему Скидану узнать, почему умер мой отец. Он не был слабаком или умалишённым. Он был сильным сурии и заботливым отцом. Гирру Герье хорошо справлялся со своими обязанностями — он первым откликнулся по первому зову Эрьяры и предоставил войска столице, благодаря чему мы смогли одержать победу в Бессонной войне. Он снёс стену, которая отделяла высшие сословия от низших. Гирру Герье заботился о своём народе, о стране, о семье.       Но духи вмешались в судьбу моей матери, Жери Герье, а также в судьбу моего отца. Они даровали им имя — «Гирру» — которое было тяжелее всех прочих. В своих руках они держали силу, способную менять судьбу, но разрушавшую их разум.       И сегодня, находясь перед вами, я нарекаю себя их наследницей. Только я, наблюдавшая за ними с рождения, только я, их дочь, кровь их крови, способна поднять это имя из грязи, очистить его и заставить засиять вновь.       С сегодняшнего дня я нарекаю себя Ванери Гирру Герье. Я исполню то, что было завещано, вместо моих родителей. Я прославлю весь Скидан и Арценту.       Возложите свои факелы на костёр во имя моего отца, Гирру Герье, и меня, его дочери, что теперь восславит наше общее имя в летах.       По телу Нуски бежали мурашки. Щуплая девушка, которая возвышалась над толпой, внушала уважение. Подобно духу-воителю, она возвела свой факел, а затем бросила его в костёр. Пламя вспыхнуло до самих небес.       Нуска продолжал смотреть, как Ванери в длинном красном платье спускается вниз, а затем берёт в руки чашу, наполненную прахом отца. И вместе с этой чашей она бесстрашно ступает в огонь.       На секунду лекарь так испугался, что сердце застряло в глотке. Он стал подпрыгивать, пытаясь за головами других собравшихся увидеть, что происходит.       Через несколько секунд совершенно нагая девушка выступила из огня. На неё тут же накинули красный плащ. Ванери опустилась на колени и произнесла последние слова:       — Отец, я продолжу твой путь. Я не позволю твоему имени бесследно исчезнуть. До последнего своего дня я буду беречь Арценту в память о тебе.       Прах Гирру был сожжён. Люди падали на колени, мысленно обращаясь к Гирру Герье. Среди них было много арцентов — их лица были настолько угрюмыми, словно вместе с прахом главного сурии огня они сжигали частички самих себя.       Нуска вслед за всеми опустился на колени. Как бы ему не хотелось плакать — слёз больше не осталось. Как вдруг… маленький красный цветок, кружась, упал Нуске прямо на колено. Лекарь нахмурился, потыкал его пальцем, а затем… цветок развернулся, став маленьким свёрнутым пергаментом.       Нуска развернул его, прочитал письмена, начертанные чуть ли не кровью… и только тогда заплакал. Он улыбался, закрывал лицо руками и плакал. Ему не хотелось, чтобы кто-то видел его улыбку — всё-таки, он на похоронах… хоть и ненастоящих.       «Дорогой Нуска,       я просто малодушно сбежал. Однако ты можешь счесть это и за мою смерть. Я не хочу быть главным сурии огня, я не хочу жить во дворце, я больше никогда не хочу убивать. Я даже не хочу убивать дарвельцев или Тиаму.       В тот момент, когда ты будешь читать это письмо, я буду уже на корабле в Сонию. Пожалуйста, не ищи меня. Я хочу забыть о своей прошлой жизни, я ненавижу «Гирру Герье», ненавижу своё имя и свой род.       Я действительно слишком долго думал о том, чтобы закончить всё самоубийством. Но я нашёл другой выход.       Я буду трусом. Но я буду живым и свободным трусом.       Если вдруг ты окажешься в Сонии и тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, то я взял себе имя дяди. Теперь меня зовут Галан. Просто Галан.       Я надеюсь, что… до встречи в следующей жизни».       Нуска с трудом дождался конца церемонии. Как только подали спиртное, он стал напиваться как в последний раз. Однако даже в таком состоянии он никому не выдал правду. Игнорируя всё, что говорит Оанн, Нуска развалился у костра и смотрел, как языки огня лижут небо, как искры летят, а дым поглощает кислород. В этот момент Нуска мечтал.       Он мечтал о том, чтобы Син тоже бросил всё и сбежал. Чтобы он оставил на произвол судьбы страну, друзей, даже его, Нуску, и сбежал, куда глаза глядят. Туда, где его никто не знает, туда, где от него ничего не ждут. Туда… где он будет свободен от оков своего имени.       «Гирру, я… так восхищён твоей трусостью. Я молю духов о том, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты жил и никогда больше не вспоминал о Скидане».       Наконец Нуска тяжело вздохнул и поднялся. Поймав на себе обеспокоенный взгляд Оанна, лекарь лишь кивнул и молча направился в сторону своего временного обиталища — камеры. Ему разрешили выйти лишь на время проведения похорон.       Стоило Нуске, растолкав толпу, выйти с главной площади и направиться в сторону тюрьмы, как из переулка шагнула фигура, укрытая чёрным плащом. Увидев, как в темноте загорелись два голубых глаза, Нуска лишь махнул Оанну рукой и сказал:       — Отправляйся вперёд меня.       — Господин Нуска, сейчас не лучшее время, чтобы разгуливать…       — Кто мы такие, чтобы перечить воле самого эрда? — с усмешкой парировал Нуска и уверенно направился к Сину.       — Нуска.       — Эрд, — с улыбкой поздоровался лекарь.       — Не мог бы ты составить мне компанию? — неуверенно спросил эрд, властитель Скидана.       — В чём угодно, эрд, — снова кивнул Нуска, а затем взялся за локоть Сина и повис на нём.       — Я просто хочу, чтобы ты был рядом… — снова пробормотал он, а затем замолчал, видя, что Нуска слишком пьян, чтобы вникать в суть.       — Об этом даже не нужно просить.       Вдвоём они вышли за пределы города, спустились вниз по склону, пересекли поляну и поднялись к лесной опушке. Здесь, на краю склона, росли груши, что сводили с ума одним своим ароматом. Лепестки цветов запутались в волосах двух мужчин. Казалось, утопающий в гари город остался далеко-далеко.       Звёзды загорались, освещая дорогу. Син остановился, как только они подошли к густым зарослям можжевельника.       Сначала Нуска услышал топот, а затем увидел, как из густой чащи вылетел зверь Сина — белый волчак. Волчи прильнула к своему хозяину, а он мягко гладил её по спине.       Наконец Син заговорил:       — Мне… придётся расстаться с Волчи. Она больше не может быть в безопасности, находясь рядом со мной. Никто и ничто рядом со мной… — Син не договорил, помолчал несколько секунд, чтобы взять себя в руки, а затем продолжил: — Волчи — моя семья. Возможно, я больше никогда не встречусь с ней. Я бы хотел, чтобы ты был рядом.       Нуска непонимающе уставился на Сина. Он не мог взять в толк…       «Зачем ты это делаешь? Зачем ты разбиваешь себе сердце? Зачем ты делаешь себя несчастным? Ты правда веришь в то, что от твоего несчастья всем существам вокруг достанется больше счастья?»       Но Нуска не решился в такой момент задать хотя бы один из этих вопросов вслух. Син наклонился, прислонившись лбом ко лбу волчака. Казалось, они разговаривали. Через несколько минут Волчи вскинула голову и лизнула эрда в лоб, а затем развернулась и бросилась в лес.       Зверям не нужно позволение, чтобы быть свободными.       Син стоял как изваяние. Ни эмоций на лице, ни слов. Нуска подошёл и обнял эрда. Так продолжалось несколько минут. Лекарь не выдержал затянувшегося молчания и спросил:       — Что она сказала?       — Сначала она отказалась уходить. Я ответил, что она должна сделать это для своих будущих щенков. Что я не волчак, моя жизнь коротка, я умру раньше, чем она.       — Тогда…       — Она ответила… что я навсегда останусь её щенком. И что у меня сердце настоящего волчака.       Син не плакал, но его глаза были красными. Нуска кожей чувствовал те иглы, что сейчас впивались в сердце эрда.       Сдерживая дрожь в голосе, Нуска лишь крепче обнял эрда и сказал:       — Син, поплачьте. Расскажите всё, что у вас на сердце.       — Я не могу.       — Можете. Я не смотрю на вас. Никто не увидит и не узнает. Просто говорите обо всём, что приходит вам в голову.       Сначала повисло молчание. Нуска прислонился головой к груди Сина, слушая, как беспорядочно и быстро стучит его сердце. Пытаясь разделить с ним боль, пытаясь облегчить его ношу.       Вдали кричали совы. Нуска слушал шорох травы, шелест листвы и биение сердца Сина, пока наконец ни раздался шёпот:       — Нуска, я… не знал отца. Он желал моей смерти. Я искалечил собственную мать, когда родился. Тогда в Рире… я не сказал ей правду не потому, что хотел быть праведным в её глазах. А потому, что она бы не пережила правду. Всю жизнь она мучилась и искала оправдание своим мучением. Она хочет верить, что страдала ради того, чтобы великий правитель появился на свет. Но правда в том… что у страданий нет оправдания. У страданий нет цели. Ничто не может оправдать одну искалеченную человеческую жизнь. Даже будь я и правда великим и праведным правителем, моя мать всё равно страдала зря. Ведь страдания просто существуют. Их нельзя объяснить или оправдать.       — Это так, — еле слышно ответил Нуска и зажмурился, сдерживая слёзы.       — Волчи же… моя вторая мать. Никому, кроме тебя, я не говорил об этом. Все считают её моим любимцем, верховым зверем, но для меня она… мать. Она кормила меня, оберегала, растила как своего щенка. Я не могу подвергать её опасности. Но, Нуска, мне так больно… Словно теперь в целом мире мне больше не на кого положиться, словно…       Син закусил губу и замолчал. Нуска чувствовал, что эрд дрожит, но продолжает сдерживать слёзы.       — Син, если вы не хотите плакать, то я выплачусь за вас.       И тогда Нуска уткнулся в плечо Сина и заплакал. Увидев это, эрд прокусил губу до крови, а затем уронил голову на плечо Нуски и тоже заплакал. Так они и стояли в обнимку, уткнувшись в плечи друг друга и обливаясь слезами. Правильно ли это было, постыдно ли — неважно, ведь в этом глухом месте никто их не видел.       Оправданы ли жертвы, на которые идёт Син? Может ли он просто сбежать, как сделал Гирру?       «Нет и нет», — подумал Нуска и заплакал ещё сильнее.