Рассеивая сумрак

      Никто и никогда не интересовался бесполезным оружием Галана, поэтому лишь он знал, что эта роза когда-то была белой. Но чем больше невзгод встречалось арценту на жизненном пути, чем чаще он использовал розу, чтобы облегчить чьи-то мучения, тем больше она наливалась кровью. Нежные девственно-белые лепестки сначала окрасились мягким розовым оттенком, а во время Континентальной войны стали бордово-алыми.       С самого рождения Галан чувствовал, что родился не в том мире. Слишком много боли и страдания, несправедливости и отчаяния. Галан познакомился с этой изнанкой мира ещё в детстве: так уж сложилось, что ему не повезло родиться в семье Герье. И одновременно повезло, что он был настолько бесполезен, что семья сразу же отвернулась от него. Галан заботился о младших родственниках, он боялся за них, его сердце обливалось кровью, когда он видел боль в глазах маленьких детей. Но он всё ещё был слишком бесполезен, чтобы помочь им.       Это чувство — желание спасти и избавить человечество от страданий в бездновой смеси с полным осознанием собственной беспомощности перед сильными сего мира. Это было его проклятьем.       — Братец Галан, ты скоро уйдёшь из дома Герье? А когда мы сможем уйти…? — спрашивал Гирру, которому недавно исполнилось всего четыре года. В детских невинных глазах должны отражаться глупость, наивность, озорство и доверчивость. Но в глазах детей семьи Герье была пустота.       Галан опустился на колено и мягко погладил плечи ребёнка, успокаивая. Он протянул малышу розу — и стоило тому схватиться за цветок, как несколько лепестков разом напились кровавой болью и страхом.       — Я не знаю, когда ты сможешь покинуть этот дом… но ты не должен сдаваться. Как следует заботься о Жери. Только вместе вы сможете пройти через это.       — Почему вы бросаете нас?       Мальчик опустил голову, его пальцы разжались, а бесполезный и никому ненужный цветок упал в грязь. Галан ещё был молод и несдержан, поэтому некоторое время продолжал смотреть, как его оружие дэ валяется в грязи. И чувствовал, что и ему там самое подходящее место.       Галан чуть улыбнулся. Поднял розу и протёр носовым платком, а затем убрал. Страдания, что выносил этот ребёнок, теперь тяжким грузом лежали на сердце арцента. Он чувствовал боль этого ребёнка, его страх, его низменное желание как можно скорее всё это прекратить — и неважно, каким образом, лишив жизни себя или лишив жизни всех вокруг. Но теперь ребёнок распрямил плечи, в его глазах появился блеск — кажется, Галан и в самом деле смог облегчить страдания этого ребёнка. Но жаль, что в последний раз.       — Я ухожу не по своей воли, Гирру. Меня изгоняют, потому что я слишком слаб. Несмотря на то что я ненавижу это место, я бы никогда не смог бросить тебя и Жери. Прости, что я был недостаточно силён, — мягко ответил Галан, улыбнулся и, наклонившись, поцеловал мальчика в лоб. Он лишь надеялся, что этот несчастный ребёнок с пустой душой, наполненной горечью, когда-нибудь вспомнит о нём — и не будет ненавидеть весь мир. Ведь если семья Герье действительно заслуживала ненависти, остальной мир ещё не сделал ничего плохого этому ребёнку.       Когда Галан уходил, он почувствовал взгляд и обернулся. На перилах балкона второго этажа сидела Жери. В её взгляде уже прослеживалось будущее безумие, но здесь Галан был в очередной раз бесполезен. Он не был лекарем, он мог лишь заключать боль других в своём оружии дэ.       С маленьким холщовым мешком Галан покинул семью Герье навсегда. В том доме не осталось ничего, что было бы дорого этому молодому арценту. Его мать умерла при родах, потому что была слишком молода, а кем был его отец… узнать было невозможно. Ведь его мать прошла через церемонию совершеннолетия.       Галан припомнил, как несколько лет назад дом покинула беременная женщина. Кажется, её звали Геннея. Она бежала с маленьким сыном, будучи беременной, но даже тогда Герье не смогли обойтись без жестокости. Геннея, зная, что не сможет выжить и прокормить детей без средств к существованию, попросила несколько медных монет… Герье же сказали, что достаточно богаты, чтобы дать ей золото. А затем запихнули его бедняжке прямо в глотку. В тот день Галан успел передать несчастной горький отвар, чтобы она смогла прочистить желудок. Но это всё, чем он смог помочь.       Мир не был местом, где тебя ждали. Лишь сильный мог выжить и защитить то, что ему дорого. А ведь Галану был дорог весь мир.       Путешествие из Арценты в столицу было долгим, тяжёлым и утомительным. Способности арцента делали его лишь слегка выносливее и сильнее обычного человека. Однако благодаря огню он мог согреться в непогоду, а иногда даже подработать в деревенской таверне растопкой печи и подогревом воды. Так он смог выжить.       Для молодого арцента без гроша в кармане и без поддержки семьи в эти тяжёлые времена был только один путь — пойти добровольцем на войну, чтобы ежедневно получать паёк, спальное место и подходящую по сезону одежду. Чтобы не умереть от голода, Галан отправился на фронт.       Как же Галан был бесполезен на войне! Все враги отступали — ни один не был мёртв или ранен достаточно серьёзно, чтобы умереть позднее. Конечно, такие трюки не прошли бесследно. Их очень быстро разгадали.       Один хаванец, видимо, кнонский наёмник, сначала выругался на своём наречии, а затем грубо бросил:       — Жалеешь наших врагов? А они нас жалеют? Они нас не убивают? Родился бы ты духом или богом, я бы ни слова тебе не сказал. Но ты — простой человек. Считаешь себя достаточно сильным, чтобы оставлять врага в живых? Думаешь, они не возвращаются, залечив раны, чтобы снова убивать? Ты смешон в своём высокомерии и безграничной жалости.       На следующий день Галана исключили из действующей армии. Раз до этого дошло, наверное, тот хаванец состряпал достаточно убедительный донос, ведь армия Скидана была слаба и ежедневно несла большие потери.       Галан сдал оружие и обмундирование, собрал несколько сухарей и флягу с водой в холщовый мешок, чтобы продолжить путь. В этот момент он снова повстречал того хаванца.       — Отправляйся в ближайшую обитель, я дам тебе рекомендательное письмо. Думаю, ты будешь неплохим учителем, — без тени былой злости сказал хаванец и передал Галану рекомендательное письмо.       Арцент пробормотал «спасибо» и продолжил стоять, наблюдая, как хаванец удаляется. Он всё ждал и ждал, когда тот вернётся, чтобы забрать письмо обратно, наорать на Галана и избить, чтобы растоптать его последнюю надежду. Когда прошла четверть часа, а этого так и не произошло, Галан улыбнулся, прижал к себе письмо и даже уронил слезу.       «Если семья Герье ужасна, то это совсем не значит, что весь мир таков», — вновь повторил он про себя.       Из письма Галан узнал, что того хаванца звали Минхэ. Несмотря на кнонское происхождение, он уже дослужился до капитана, а также был уважаемым учителем в обители. Но Галан знал, что ему не светит подобное будущее. Даже когда Минхэ просто стоял рядом, у арцента вдоль позвоночника то и дело пробегал холодок, его руки немели, а колени подгибались. Такова была сила истинных сурии.       «Но ведь должно быть место в этом мире и для такого слабого сурии, как я. Наверняка есть работа, с которой я справлюсь. Даже я смогу приносить пользу».       И такое место действительно нашлось. Все сильные сурии были заняты на фронте, даже все учителя обители, способные сражаться, были отправлены на войну. Поэтому Галана очень легко и быстро приняли в учителя.       Новая веха. Новый путь. Даже осознавая, что его пятилетние ученики сильнее, чем он, Галан совсем не расстраивался.       Однако произошло два события, полностью перевернувших всю жизнь молодого арцента. Прогуливаясь вечером по обители и любуясь цветением миндаля, учитель наткнулся на пророка. Это был хаванец в преклонном возрасте, чьё лицо заросло густой бородой и покрылось глубокими морщинами. Как всегда Галан вежливо поздоровался и решил продолжить свой путь, но пророк вдруг резко приблизился и схватил его за плечи.       Опухшие и сморщенные веки обычно скрывали глаза старика, но сейчас Галан мог как следует рассмотреть их золотой блеск.       — Пророк Фир, я сделал что-то не так? — вновь вежливо поинтересовался молодой учитель. Он частенько о чём-то забывал, например, о своей очереди уборки территории или же внеклассных занятиях… Неужели и в этот раз он о чём-то забыл?       — Почему именно ты?       Голос старца был хриплым, но чётким. В этом вопросе была слышна претензия. Галан тотчас растерялся и уже стал подбирать слова, чтобы как следует извиниться. Но не успел он разинуть рта, как Фир продолжил:       — Почему великое божество возродилось в столь немощном теле? Ответь мне.       У Галана закружилась голова. Хаванцы к старости становились лишь сильнее, и дэ, которой обладал Фир, оказывала такое давление, что арцент мог в любую секунду свалиться без чувств. Кое-как сохраняя спокойствие, он неуверенно сказал:       — О чём вы, пророк Фир? Какое божество? Вы с кем-то меня перепутали?       — Пойдём. Быстро.       Пророк быстрым шагом направился в сторону своего дома, а Галан со вздохом последовал за ним. Стоило им зайти внутрь, как Фир в ту же секунду захлопнул двери, занавесил все окна и пригласил арцента присесть у очага.       Огонь плясал в топке, завораживая. Его языки опаляли жаром.       Фир с тяжким вздохом сел рядом, а затем схватил Галана за руку. Не успел арцент и пикнуть, как его рука оказалась в огне.       — Достань оружие дэ, — потребовал старик.       Галан чувствовал жар, но, будучи арцентом, он не мог получить ожоги от обыкновенного пламени. И всё же, виновато склонив голову, он промолвил:       — Вы хотите, чтобы я бросил его в пламя? Моё оружие дэ — это роза, она ведь сгорит.       Пускай оружие дэ Галана было бесполезно, но он не хотел лишиться последнего, что позволяло ему называть себя сурии.       — Не сгорит. Делай, как я велю.       Галан вздохнул. Он мог лишь подчиниться. Пророк Фир обладал таким влиянием, что мог добиться изгнания молодого учителя одним своим словом. Неужели Галану никогда не видать покоя? Неужели ему не позволят остаться даже в этой маленькой обители?       Опалённая ладонь дрожала. Галан коснулся своей груди, а затем, обнажив розу, вновь поднёс руку к пламени.       Как и ожидалось, лепестки розы тут же занялись. Вспыхнули, как сухая листва. На глазах Галана показались слёзы. На секунду он даже ощутил то, что всегда подавлял в себе, — злость и обиду.       Чем он заслужил подобное обращение? Неужели тем, что пару раз забыл подмести дворик? Неужели тем, что один раз забыл про внеклассные занятия? Что такого плохого он совершил, чтобы духи его наказывали?       Он всех прощал. Он никогда не злился. Он не лишил жизни ни одно живое существо. Никогда не грубил, никогда не завидовал, никого не ненавидел. Он простил даже Герье.       Огонь, подпитываемый его обидой, покинул очаг. Он охватил арцента с ног до головы. Пальцы Галана разжались, а почерневший стебель упал на пол.       Однако уже через несколько секунд стебель вновь позеленел, а на нём завязался белый бутон. Роза распустилась вновь, а её лепестки были такими же белыми, как давным-давно. Огонь тотчас погас. Даже пламя в топке превратилось в тлеющие угли. Галан сполз на пол и поднял свою розу, прижал её к себе и облегчённо вздохнул.       — Учитель Галан, вы — не человек и не сурии. Я не могу постичь то, чем вы являетесь. Но вы — ключ, открывающий судьбу нашего мира. Нет, не войны, не великие сурии и не духи решат, какой будет наша судьба. Даже не осознавая своей власти над миром, не обладая никакой силой и выдающимися способностями, именно вы — тот, кто решит, ждёт ли нас спасение или гибель.       Арцент был слишком взволнован, чтобы соблюдать приличия. Он помотал головой и горько улыбнулся, сказав лишь:       — Что за чушь вы несёте…       Вся комната вспыхнула белым светом. Фир коснулся правой рукой своего лба, а левой — лба Галана.       В сознании возник облик прекрасного и внеземного создания. Оно выглядело как человек, но даже определить его пол было трудной задачей. Однако Галан сразу же обратил внимание на знакомую деталь: это создание сжимало в руках белую розу. По рукам богоподобного существа стекала золотая кровь.       — Это не дух, учитель Галан. Это — высшее божество. Я не знаю, как вы связаны с ним, являетесь ли его наместником в нашем мире или же его перерождением. Лишь одно я могу сказать точно: ваше оружие — это никакая не роза, это — божественный дар. Вы оказались здесь не случайно, я вижу миллион нитей, тянущихся от вас. И каждая эта нить может спасти наш мир либо верёвкой затянуться на его шее.       Образ исчез. Галан сидел в кромешной тьме и разглядывал свою ничем непримечательную розу.       — Пророк Фир, о каких богах вы говорите? Разве не духи великих сурии Скидана населяют небосвод?       — Так и есть. Духи заботятся о нас и внемлют нашим желаниям. Богам же по большей части нет никакого дела до происходящего в мире людей. И всё же они стоят над духами, над самим временем, миром, жизнью и смертью. Это то, что я познал в своих сновидениях.       — Где же эти боги обитают? — спросил Галан, хоть уже и догадывался о том, какой услышит ответ.       — Те, что посещают наш мир, проживают в бездне.       Галан коротко кивнул, а затем задал последний вопрос:       — Вы больше ничего не можете мне рассказать?       — Я и сам больше ничего не знаю. Однако если я вновь смогу ухватиться за нить судьбы, то, прошу вас, прислушайтесь ко мне. Не совершайте необдуманных поступков.       Поражённый всем услышанным, Галан смог лишь поблагодарить пророка, после чего покинул его дом.       Лишь снаружи он понял, что его одежда изрядно обгорела. Тогда учитель, мучимый сомнениями, поспешил в свою комнату в общем корпусе, чтобы переодеться.       Галан не мог ни принять, ни осознать то, что поведал ему Фир. Всё, что он мог, — это продолжать нести бремя бесполезного и жалостливого учителя.       К сожалению, хоть это происшествие и хорошо запомнилось, но оно не было ключевым в жизни Галана.       Молодая учительница как-то пригласила арцента к себе. Посреди долгого разговора об учениках, она вдруг замолчала и, уронив голову, выпалила:       — Учитель Галан, вы мне нравитесь! Вы… вы… что вы думаете об… этом?       Галан, который в этот момент как раз надкусил миндальное печенье, закашлялся так, что той учительнице (как же её звали…?) пришлось долго стучать ему по спине.       Наконец, когда смущенный Галан откашлялся, он смог лишь невнятно выдавить:       — Я… вынужден извиниться. Я слишком слаб, чтобы заводить семью.       В голове тут же вспыхнули воспоминания о Герье.       «Этот сопляк лишь позорит нашу кровь».       «Не дай духи он ещё и размножаться будет. Ты представь, какое потомство он даст. Если уж он так слаб, то его дети, наверное, от огня шарахаться будут, ха-ха-ха».       «Не ребёнок, а позорище. Столько лет мы проводим церемонии совершеннолетия, сохраняем внутри семьи лишь лучшую кровь, чтобы, в итоге, получить вот ЭТО?».       Однако учительница была не робкого десятка. Покрывшись густым румянцем, она подошла сзади и обняла сидевшего на стуле Галана за плечи.       — Я… мне… мне всё равно. Галан, вы похожи на великого духа. Я не встречала никого добрее и честнее, чем вы… Я, правда, очень сильно вас… Даже если это будет всего одна ночь, я…       Галан не привык отказывать. Он и не помнил, отказывал ли он людям хотя бы раз в жизни. Даже сейчас его сердце дрогнуло от сочувствия и жалости к этой учительнице. В скором времени она должна была отправиться на фронт… она тоже была арценткой. Их кровь не была так уж несовместима, а эти объятия были приятными и тёплыми, но…       — Я очень виноват… Вы красивы и талантливы. Насколько я знаю, вы являетесь дальней родственницей рода Ариера. Я уверен, что вы найдёте кого-нибудь достойнее. Хоть вы и говорите, что я добр и честен, но… Честью и добротой не будешь сыт. Честь и доброта не защитят вас. Как мужчина я совершенно ничего не могу вам дать.       Та учительница пыталась ещё что-то сказать, на её глазах даже выступили слёзы. От одного их вида Галан побледнел. Казалось, ещё секунда — и он согласился бы на что угодно, лишь бы она не плакала. Но…       Эта рана, нанесённая Герье, была глубже его безграничной жалости и доброты. Он поднялся, ещё раз извинился и ушёл.       Через несколько месяцев пришла весть о гибели той учительницы. Только тогда Галан узнал, что её звали Вейн.       Ещё одно ключевое событие — это то, что произошло в результате второго отказа. Словно Галан не научился, словно Галан, всерьёз возомнив себя божеством, решил, что имеет право влезать в судьбу. Отказав Вейн, он за своё своеволие получил в награду чувство вины, которое не исцелят ни годы, ни благие намерения, ни помощь обездоленным.       Второе имя, которое ему никогда не забыть, — Син. Син Рирьярд, проклятый ребёнок, рождённый в древнем роду риров. Когда он появился на свет, тёмная комета очертила небосвод, а обе ночные звезды накрыло зловещей тенью. Затмение красной звезды, день, когда произошли сотни убийств; день, когда тысячи сурии тёмной стороны сошли с ума и устроили резню. Галан знал об этом, ведь и до его глухой обители дошли вести: наследник семьи Герье, взявший имя Жеро, перерезал весь род Герье. Именно в ту ночь.       Пророк Фир предупреждал, чтобы Галан ни в коем случае не приводил Сина в обитель. Когда же Галан ослушался, Фир схватил учителя под грудки и, наверное, впервые в своей жизни закричал:       — Что ты делаешь?! Немедленно, немедленно избавься от него! Я поймал нить судьбы, я поймал её! Он станет причиной гибели тысяч людей, а затем именно из-за него падёт человечество! Ты должен немедленно избавиться от него, иначе это сделаю я!       В тот момент глаза Галана налились кровью. Он толкнул старика, а затем сказал:       — «Он станет причиной гибели». «Из-за него падёт человечество». Но я так и не услышал, что именно он убьёт тысячи людей или же уничтожит человечество.       — Ты и его будешь жалеть, да, Галан?       — Верно. Я уже пожалел его. Я дал ему дом, я назвался его учителем. Я не могу предать его.       Фир долго сверлил учителя взглядом, прежде чем сказать:       — Почему ты просто не мог тихо прожить свою жалкую жизнь? Будешь пытаться вырастить из сильнейшего сурии на континенте добрячка, подобного себе, не так ли? Знаешь, почему черви жрут человеческую плоть? Потому что не могут смириться с тем, что они всего лишь черви.       Галан резко развернулся и ушёл. Оказавшись в лесу, он схватился за дерево и, повиснув на нём, разрыдался, как маленькое дитя. Взрослый мужчина, рыдающий навзрыд из-за чьих-то слов. Что может быть омерзительнее? Наверняка, если бы кто-то заметил его, то выплюнул бы ужин в соседних кустах.       Доброта. Честность. Справедливость. Эти слова были пустым звуком в мире людей. Ты можешь быть бесконечно добр, но, если ты слаб, то твоя доброта никому не поможет. Ты можешь быть честен, но кому до этого дело, если ты просто червь, честно рыхлящий землю? А какой толк в справедливости, если к такому червю, как ты, несправедлив весь мир?       — Верно, верно, всё верно! Фир, вы правы! Я просто хочу вырастить из этого мальчишки себя! Хочу, чтобы он прожил жизнь, которую не могу прожить я! Хочу, чтобы мой ученик сделал этот мир лучше, хочу, чтобы в моей жизни был хоть какой-то смысл! Даже если я всего лишь червь, это не значит, что у меня нет желаний. Даже у червя… может быть мечта.       Галан упал на землю и закрыл лицо руками. В тот день он плакал до тех пор, пока слёзы не кончились.       Это было вопросом времени. Галан чувствовал, что его силы тают. Вскоре он не смог бы даже призвать оружие дэ. И потому… передал розу Сину.       В ту же ночь он видел сон о божестве. Оно, растерзав себя на куски, оросило почву. А вскоре почва дала урожай: люди, города, леса и горы, — всё это было плодом божественной плоти.       Галан не мог осознать значение этого сна, он понял лишь одно: бог мёртв. И, возможно, скоро придёт и его час.       Через несколько месяцев пророк Фир тяжело заболел. Никто вслух это не обсуждал, но было очевидно, что он уже не выкарабкается. Какие бы чудеса ни творили хаванцы, но они не были в силах вылечить старость.       За день до своей кончины пророк Фир позвал Галана к себе. Учитель стоял над постелью умирающего, крепко сжав руки, и слушал хриплый шёпот:       — Когда Син явится вновь, откажи ему. О чём бы он ни просил, откажи ему. Если ты не сделаешь этого, то запустишь цепь событий, которая приведёт к гибели нашего мира. А теперь уходи. Я сделал всё, что мог. А теперь имею право спокойно умереть.       И через несколько лет, тогда, когда и сам Галан стал ощущать себя стариком, Син, это проклятое дитя, упал к своему учителю в ноги и взмолился:       — Прошу вас, Галан, никто другой не поможет мне. У меня никого больше нет… Я повинен в стольких вещах, что никогда не наберусь смелости, чтобы кому-то об этом поведать. Просто помогите мне исправить то, что я натворил.       Неужели пророк Фир и впрямь верил, что Галан сможет отказать своему ученику? Неужели можно было помыслить о том, чтобы оттолкнуть это дитя, бросить его на произвол судьбы и сделать виновным в смерти тысяч людей? Этот ребёнок всегда жаждал смерти, но стремился к искуплению. Он жил лишь ради того, чтобы искупить грех своего рождения. Неужели Галан должен был стать чудовищем, способным оттолкнуть ученика, тянущегося к свету?       В тот день Галан умер почти мгновенно, но по какой-то причине перед смертью его сознание отделилось от тела. Он видел ученика, рыдающего над телом учителя. Он видел, как Хавана очистилась от хвори. Он увидел рассвет.       Перед тем, как навсегда исчезнуть, он кое-что понял.       Добро не может спасти. Честность не может защитить. Справедливость не в силах кому-то помочь.       Но мир, лишённый добра, честности и справедливости, не заслуживает существования. А жизнь, лишённая добра, честности и справедливости, не заслуживает того, чтобы быть прожитой.       Даже если теперь этот мир ждёт кончина, толика сострадания, возникшая в нём, стоила того.