Инсайт

Целевое убийство - это преднамеренное устранение конкретного человека, которого государственные структуры (обычно армия или спецслужбы) считают законной целью из-за его причастности к терроризму, вооружённым формированиям или угрозе национальной безопасности. Такое убийство тщательно планируется и проводится за пределами традиционного поля боя, часто с использованием дронов, спецназа или агентов. Несмотря на заявления о самообороне, целевые убийства вызывают споры в международном праве, особенно когда они совершаются без судебного процесса или приводят к жертвам среди мирного населения.        Париж, 10 июля. Бистро «Le Basilic» рядом с садом Родена.              Бен Соло сидел в углу под навесом, где тень деревьев спасала от липкого, знойного утра. В пальцах он держал тёплую керамическую чашку с кофе, в который только что рефлекторно, не задумываясь плеснул немного коньяка. Напиток отдавал терпким дымом и чем-то, что напоминало влажные подвалы - те, в которых он когда-то научился ломать людей без крика.       Он смотрел через улицу, на ворота сада. Париж ужасно шумел - туристы, велосипеды, щёлканье камер, запах pain au chocolat и раскалённого асфальта. Сейчас сад Родена был открыт для публики, чтобы каждый, у кого есть 4 евро, мог сфотографировать Мыслителя, но уже через пару дней, в День Взятия Бастилии, здесь должен был пройти закрытый дипломатический приём. Это и был их шанс. Один. Без права на ошибку.       Художник не был в восторге от задания с самого начала. Но ещё меньше ему нравилось, что Дельта навязала ему в напарники этого Феникса. Молокосос. Псих, который разговаривает с псами и знает истории всех маньяков в мире. Хотя, если быть честным, дело было на двоих - слишком много переменных. Объект был осторожен, охраняем, и редко задерживался на одном месте дольше десяти минут. Всё должно было выглядеть как несчастный случай. На публике, чтобы не подкопаться. Особенно, здесь, ведь Париж, как известно, не прощал ошибок. Особенно таких, что потом звучат в заголовках. Даже у Моссада тут тоже были проколы - операции, которые заканчивались международными скандалами, провалами прикрытий и дипломатическими кризисами. Париж был городом ловушек. И всё должно было пройти гладко. Потому, наверное, Феникс и годился, но Бен, как не старался, не мог отключиться эмоции.       Ну не любил он этого ущербного и ничего не мог с собой поделать.       Он снова отхлебнул. И тут увидел его.       Феникс шёл от метро, обвешанный фотокамерой с нелепо большим объективом. На нём была белая футболка с надписью “Я люблю Париж”, новенькие кроссовки и тёмные очки - он выглядел так, будто собирался выиграть конкурс на самого банального туриста в округе. Парень останавливался каждые десять метров: снимал голубей, лавку, урну, девушку в шляпке. Его лицо было прикрыто кепкой.        - Прекрасное прикрытие, - оценил Бен куда-то в свою чашку с кофе. И, правда, самая лучшая маскировка - ничего не прятать. Если нужно сделать фото, что могло быть удачнее, чем турист с камерой.       Феникс заметил его, поднял руку с широкой, идиотской улыбкой. Бен не ответил, только смотрел, как тот сел напротив и открыл бутылку минералки. Подумал, что непривычно видеть его таким… жизнерадостным. Обычно Драко всегда был надутым, мрачным и слишком серьёзным, как сказал бы Джокер.        - Как долетел? - сухо спросил Бен.        - Выспался в самолёте, - он продолжал по-дурацки улыбаться и жевать жвачку. Потом потянул носом и уставился на чашку кофе, безошибочно угадывая запах алкоголя, - не рановато ты начал?       Бен не ответил сразу. Он медленно поставил чашку на блюдце, как будто специально давая себе паузу, чтобы не швырнуть её в этого идиота.       - Не суй нос не в свои дела, - тихо сказал Художник, не глядя на собеседника. - Я здесь по-другому поводу.       Феникс ухмыльнулся, не переставая жевать жвачку. Он и правда думал, что Художник начал пить слишком много. Слишком часто слышал о нём в последнее время - и не в связи с выполненными заданиями. Скорее, с тем, как он не выполнил одно из них. Наверное, потому его сюда и прислали. Чтобы пьяный идиот не налажал.       В его голове пронеслось злорадное: "Интересно, как скоро ты сопьёшься окончательно, сукин сын...", но вслух он сказал:       - Боюсь, как бы ты не вышел с похмелья на дело. Дрожащими руками можно всё завалить. Кажется, у тебя уже был такой опыт. В Марокко, да? - Ему было так сложно удержаться от этого. Там пьяный Бен напутал с температурой, когда учился на палача в одной из тайных тюрем ЦРУ, и подозреваемый умер.       Дело замяли, но пятнышко на репутации осталось.       Бен резко повернул к нему голову и посмотрел сверху вниз. Без слов. Только взгляд. Такой, от которого даже зажатые под ногтём нервные окончания уходили в спячку, но Феникс как ни в чём не бывало продолжал улыбаться во весь рот. Сразу было видно, что он - ни хрена не американец, хоть удачно имитировал акцент. В голове у него - сплошные клише. Кто сказал, что надо так лыбиться?       - Пошёл ты, - бросил он, встал и кинул на стол несколько купюр. - Хорош болтать, осмотрим место. Введу тебя в курс дела, довесок.       Они пересекли улицу и вошли в ворота сада Родена. Бен заплатил за билеты, Феникс по-прежнему жевал жвачку, глядя на прохожих с ленивой отрешённостью. В саду пахло солнцем, пылью и влажной листвой. Между деревьями мелькали бронзовые статуи, дети щёлкали фото на фоне «Мыслителя», гудели пчёлы. Спокойствие.       Они шли по аллее, мимо живой изгороди, туда, где камеры были повёрнуты в другую сторону.       - Кто наш объект? - спросил наконец Феникс, не меняя шага.       Бен кивнул, будто ждал этого вопроса.       - Бывший агент ЦРУ. Сейчас - консультант у китайцев. Он приехал на приём, чтобы продать им кое-что, чего у него не должно быть. Мы должны убрать его. Чисто. Без шума и подозрений на нас, чтобы не вышло дипломатического скандала.       Бен продолжал идти, руки в карманах, голос ровный:       - У меня есть приглашение на приём. На двоих. Официально я - владелец картинной галереи и приглашённый на приём, чтобы купить на аукционе пару произведений искусства. Говорю речи, пью шампанское, делаю вид, что восхищаюсь формой Родена. Ты - мой ассистент.       Он скользнул по Фениксу взглядом:        - Стоишь рядом, держишь планшет, хлопаешь глазами и молчишь. Всё как в жизни.       Феникс закатил глаза.       - Прекрасно. Тебе не дали позывной Дюваль?        Драко не удержался. Это напоминало дела старых разведок. Когда-то Моссад отправил в Египет своего агента под именем Шломо Коэн‑Абраванель, выдающего себя за французского художника Шарля Дюваля - тот настолько удачно вписался в каирский арт‑круг, что даже устроил персональную выставку в Музее современного искусства Каира, прежде чем вся сеть была разоблачена. Феникс вздохнул, поскольку пожелал бы Художнику судьбу Эли Коэна. С радостью пошёл бы и полюбовался, как его вешают.       Бен усмехнулся, но не ответил. Он подумал о наследии Шломо Коэн-Абраванеля и оно заключалось не в той известной операции, а в семисвечной меноре, которую еврейский художник нарисовал как эмблему Моссада по просьбе Иссера Харреля, который в тот период возглавлял ведомство. Там же был и девиз - “Поэтому с обдуманностью веди войну твою” (1). Годы шли и шестой стих из 24 Книги пророчеств Соломона сменился на 14 стих из 11 Книги всё того же Царя, но менора Шломо осталась неизменной. И ему стало вдруг мучительно любопытно какой след он бы больше хотел оставить - политический или художественный. Дювалю повезло свершить оба.       Птицы перекликались в кроне, впереди кто-то смеялся, позируя у статуй. Всё было слишком мирно. До тех пор, пока в толпе не появится нужный человек. Его не бесило сравнение, наоборот, он радовался, что его образование пригодится. Хоть раз.       - Они пришлют подтверждение за сутки, - продолжил Бен, решив игнорировать комментарии идиота. - Мы получим бейджи, а значит и доступ в закрытую зону. Наш объект будет говорить с китайским военным атташе. Это займёт не больше шести минут.       - И мы делаем это где? - Феникс достал из кармана очередную жвачку, сунул в рот и запустил камеру в телефоне, на всякий случай щёлкнув по кустам, будто фотографирует архитектуру.       - В зимнем павильоне. На заднем дворе сада. Там хуже всего с освещением, камер почти нет. Доступ - только по бейджу. Всё должно пройти так, будто его сердце остановилось от жары и шампанского.       - Это если он не умрёт со скуки от твоей речи, - буркнул Феникс.       Бен не ответил. Он уже считал - минуты, маршруты, допуски. В Париже нельзя ошибаться дважды. Особенно, ему. После случая в Марокко его будущее зависело от этой операции.       Они остановились у очередной статуи. Камеры в этой части сада были развернуты к главной аллее и тут было тихо. Феникс глянул по сторонам и, поигрывая крышкой от объектива, сказал:       - Нам нужна подстраховка. План на случай, если ты облажаешься, профессор.       Бен не отреагировал, но Феникс уже наклонился к постаменту статуи.       - Вот сюда можно заложить. За три минуты. Таймер или радиосигнал, всё готово. Мы уйдём, если что - бабах, и дело сделано.       - Нет. - Бен покачал головой. - Лучше тогда в машину.       - Почему нет? Жертв будет больше же. Ты сам сказал - без следов. У нас должен быть план В на план С. Думаю, у тебя есть санкция на такой ход.       Бен чуть повернул голову, глядя на него холодно.       - Потому что это Роден. - Если Драко назвал его Дювалем, то, продолжая лейтмотив Моссада, сам Художник ощутил себя Харари. Когда ему и ещё нескольким оперативникам нужно было в Риме убить Вади Хаддада, именно он не позволил заложить бомбу в фонтан Тритона, аргументируя тем, что “это же Бернини”. Порой Бен думал, что в спецслужбах образованность - это порок.       Феникс прищурился.       - Что? - потому что Роден ему ничего не говорило. Это было лишь название сада. Как Тюильри. Люксембургский. И тысячи других по всему миру. Не более. Просто театр действий, ни больше, ни меньше.       И статуя идеально подходила. Была идеально удалена.       - Не «что», а кто. - Бен развернулся к произведению искусства и посмотрел на фигуры: вытянутые тела, натянутые жилы, пальцы, словно вывернутые наизнанку, и глаза, полные страха. Шесть человек в бронзе - обнажённых, гордых, обречённых. У него аж дыхание перехватило.       - «Граждане Кале». Роден создал эту скульптуру по легенде о шести жителях французского города, которые добровольно отдали себя на смерть, чтобы спасти свой народ. Он показал не героев, а людей - испуганных, сомневающихся, живых. В каждом лице - целая вселенная. Они не знали, умрут ли. Они просто вышли с ключами от города.       Феникс театрально зевнул, демонстративно громко.       - Ты закончил, библиотека?       - Нет, - сказал Бен и повернулся к нему. - Ты не понял. Эта статуя - бесценна. Как смысл, как память. Это не просто бронза. Это Роден. Господи, нельзя быть таким необразованным.       Феникс пару раз моргнул. Видно было - он не понимал. Ничего. Ни смысла, ни пафоса, ни священного трепета, с которым Бен смотрел на измождённые лица бронзовых мучеников. В каждом саду было натыкано по сотне таких статуй и ничего. Чего Бен в эту вцепился.       Он понимал только одно.       - Значит, жизни людей - дешевле, чем эта штука? - он ткнул пальцем в статую. - Ты бы точно не был гражданином Кале.       Бен усмехнулся. Устало, криво.       - Я уже ими был. В плену. Мне за это сломали душу. Не понравилось.       На мгновение повисла тишина. Ветви шелестели над головами, и где‑то далеко в саду рассмеялся ребёнок.       - Ладно, - сказал Феникс. - Машина так машина. Но знай, как только твой бронзовый Иисус заорёт от боли - я жму кнопку.       Бен кивнул. Он уже знал это. В их работе не было бронзы. Только сталь.       Они шли дальше, вглубь сада, мимо кустов, чёрной земли, гранитных плит, надписей, которым сто лет. Где-то капало с деревьев. Париж утром был будто бы пустой. Гул улицы тянулся за забором, но сюда он не добирался.       Они остановились.       Перед ними возвышалась скульптура - огромная бронзовая плита, вся испещрённая телами, лицами, зубами, руками, рвущими небо. Всё в ней двигалось, кричало, грызло само себя. Дверь в мир боли - "Врата ада". Роден лепил её десятилетиями, и каждый сантиметр бронзы был не работой, а исповедью.       Феникс смотрел на неё с прищуром. Без восторга, но и без равнодушия. Он не любил искусство. Но это… он понимал, потому что видел ад. Видел его изнутри. Когда всё сгорало, тела выливались в асфальт, когда он сам выл, не имея голоса. Когда кровь пахла горячим железом и молчание длилось годами.       Господи. Какой бред. Ему было всего двадцать четыре года, а он знал каков ад на вид, на вкус и на звук.       - Наверное, эта штука тоже дохуя стоит, - пробормотал он.       - Что ж… - Художник хмыкнул, склонив голову к бронзовым дверям. - Через пару дней эти врата будут порталом. Ад опустеет, и все его демоны будут здесь.       Феникс повернулся к нему и фыркнул.       - Ты не Художник, ты у нас поэт, блядь.       Бен не улыбнулся. Он только поправил ворот и сказал устало:       - Это не я придумал. Это Шекспир.       - Кто?       Молчание.       Феникс даже не понял, что сказал что-то глупое. Он просто стоял и смотрел без капли смущения или стыда. Художник смотрел на него, и по лицу его прошла тень раздражения:       - Неважно. Тупая ты дубина, - пробормотал он и закатил глаза.       Ему было противно. Не от незнания, нет, а от нежелания знать. Если бы они обсуждали маньяка из Грин-Ривера или Даммера, этот ушлёпок бы загорелся, нашёл пару «фактов», встрял бы в беседу. Но Роден? Шекспир?       Тьма. Настоящая. Ползучая.       Он точно закончит на электрическом стуле. Его спишут с Дельты через пару лет и его тьма возьмёт над ним верх. Станет насильником или серийником, как пить дать. У таких не было будущего.       Художник снова посмотрел на "Врата". Лица, искажённые криком, тела, вытянутые в вечном падении. Он знал это чувство.       Феникс вдруг сказал тише:       - Но ты прав. Это ад. Только он у нас уже давно внутри.       Художник не ответил. Потому что с этим нельзя было поспорить.       Они вышли на улицу. Утро прогревалось, асфальт блестел, такси тянулись одно за другим, как катафалки. Художник, щурясь, вскинул руку. Машина сразу остановилась, будто знала, кого ждала. Он уже тянулся к задней двери, но замер, услышав за спиной:       - Я в отель, - зевнул Феникс, потянувшись лениво, со скрипом в плечах. - С меня хватит Парижа на сегодня.       - В отель он, блядь, - покачал головой Бен. - Ты, дикарь, даже не представляешь, как ты выглядишь.       Феникс развернулся.       - Нормально я выгляжу.       - Как человек, сбежавший из албанской тюрьмы в 90-х в военной гуманитарке со времён Саддама Хусейна.       Художник фыркнул и сел в такси. Бен повернулся к Фениксу и хлопнул его по плечу:       - Ты не спишь. Мы едем на Елисейские поля. Купим тебе что-то, в чём не стыдно будет появиться на приёме. Ну, хотя бы рубашку с целыми пуговицами.       Феникс смотрел на него с лёгким презрением. Ощутил… страх. Сколько лет он не носил уже рубашки. С тех пор, как забыл каково это - быть аристократом по крови. Тем, кто в двадцать четыре точно бы знал, кто такой Шекспир и Роден.       - Ты хочешь, чтоб я стал как ты?       - Нет. Это невозможно. Но мы хотя бы сделаем вид, что ты умеешь пользоваться зеркалом.       - Пошёл ты.       - Ты уже говорил. Но теперь повтори это в примерочной Dior.       Феникс покачал головой, но не спорил. Потому что на приём идти всё равно надо. А с Беном спорить - себе дороже. Потому молчал всю дорогу. И тихонько гуглил кто такой этот Роден, чёрт побери. На деле, Драко стыдился того, что не закончил школу и был необразован. Но тот, кому нужно было выжить, не всегда имел время изучать искусство.       ***       Такси замедлилось и вкатилось на Елисейские поля через двадцать минут. Здесь Париж шумел на полную от шин, каблуков, звонких голосов, запахов выхлопов и парфюма. Утро ложилось бликами на витрины, слепило и манило.       Бен вышел первым. Щёлкнул запястьем и часы подсказывали: если уложиться за два часа, он ещё успеет съездить в Орсе и полчаса помолиться у “Церкви в Овере”. Ему нужен был его оазис. Удастся ли хоть сейчас увидеть полотно? Он, по правде, сомневался, но попытаться же стоило.       Художник окинул взглядом улицу: Gucci - буквы блестели на стекле, как прицел. И в ту же секунду под рёбрами кольнуло. Papi. Он учил его носить «Гуччи». Значит, это было в его досье. А если в досье - туда нельзя. К тому же, Художник не даст этому дикарю надеть то, что когда-то было маркером его слабости. Его любви. Его прошлого.       А всё же…       Я люблю тебя, papi.       Слова, что он не сумел сказать. Рана, что никак не хотела зажить на его теле.       Художник развернулся и пошёл к другому бутику. Тот был меньше, но не скромнее. Феникс потянулся за ним, лениво оглядывая витрины, где тряпки стоили как небольшая смерть. Он давно разучился понимать это. По правде, наверное, никогда же и не умел, потому что хоть был наследником старой фамилии и носил дорогую одежду - в другом его не баловали. Смысл был иметь рубашки сшитые на заказ, но есть раз в день. И то, что не доедал пастор.       Уже у входа Бен повернулся и взял его за запястье. Коротко, сухо.       - Нам нужно будет хорошо отыграть. Чтобы не было вопросов.       Феникс едва заметно изменился в лице. На мгновение - пустота, отключённость, как будто он вышел из себя. А потом - улыбка, подмигивание, и совершенно другой человек смотрит на него снизу вверх:       - Как скажешь, дорогой.       Они заходят, хихикая. Художник и дикарь. Их прикрытие: пара. Влюблённые. Париж любит такую сказку.       Внутри светло и пахло лавандой. Продавщицы были молоды, одеты в чёрное, с фирменной полуулыбкой обученного внимания. Фениксу подали рубашки. Он выбирал, как будто вьетнамский фермер попал на кастинг Louis Vuitton. Неловко натянул первую, путался с пуговицами, потянул ворот.        - Я помогу тебе, chouchou, - тут же мягко заурчал Бен, потому что не мог подпустить продавщиц ближе. Слишком много шрамов на теле у ублюдка. Вызвало бы вопросы. Потому застегнул все пуговицы и даже погладил Феникса по щеке. Тот даже не вздрогнул.       Дальше дело пошло бодрее. Видимо, Драко не хотел, чтобы его касались. В детстве его подвергали физическому насилию - часто избивали. Потом то же самое случилось с ним в “Дельте” во время обучения. Потому он не любил, не понимал контакт и избегал тот. Бен сел в кресло у зеркала и, пока Драко крутился в рубашках и костюмах, напевал вполне фальшиво:       - Pretty woman, walkin’ down the street…       Феникс закатил глаза, но бросил воздушный поцелуй. Но вскинул бровь, увидев, что Художнику подали шампанское и половина бокала была уже пуста. - Pretty woman, the kind I like to meet…       Бен понял, что Феникс не понял иронии или насмешки, но продолжил играть свою роль. Пока Драко одевался. Художник же слушал как тот общается с продавщицами и запоздало оценивал как дикарь разговаривает. Заметил… идеальный французский. Без капли акцента. Неуч, убийца и псих говорил, как выпускник Сорбонны.       Откуда?       Когда всё было выбрано и Феникс вышел в льняном пиджаке цвета шампанского, с рубашкой, как лёд в бурбоне, Бен, не моргнув, заплатил. Драко подошёл поближе, обнял его за талию. Поцеловал в ухо, чуть дольше. Насмешливо спросил:       - Ну теперь я - pretty woman? Доволен?       Бен рассеянно кивнул. Лишь посмотрел в стекло витрины, где отражались оба. Пара.И тени за их спинами. Парижская сказка. Только в ней слишком много правды.       Когда они вышли из бутика, то, наконец, перестали улыбаться. Феникс зевнул и потянулся:       - Можно теперь в отель?       Бен посмотрел на часы. Циферблат холодно сообщил, что в Орсе он уже не успеет.       - Нет. Мы идём в ресторан.       - Зачем? Я могу поесть и без тебя.       - Затем, что на приёме будет ужин. А ты - ни в еде не разбираешься, ни в приборах.       Феникс заметно сник. Как будто что-то ударило под дых - не сильно, но в больное. Он не спорил. Просто шёл рядом, чуть отстав. И правда, он не особо понимал в приборах. Свой самый великий опыт, как гурман, получил в столовках для бездомных. Там его кормили лучше, чем дома. Но все вилки и ложки были пластиковыми. Куда ему до утончённости Художника с его папочкой мафиози.       Бен обернулся:       - L’Atelier de Joël Robuchon. Пойдёт?       - Мне всё равно, - пожал плечами Феникс. Он бы с радостью зашёл в KFC и купил бакет крылышек.       Они поворачивают к ресторану. Брусчатка, автомобили, мужчины в костюмах и женщины с платками Hermès. Всё такое французское, как на картинках. Но между ними - тишина.       Бен вдруг спросил:       - Откуда у тебя такой французский?       Феникс усмехается, понимая удивление Художника. Ещё бы. Родена не знал. Салатную вилку не отличил бы от ножа для масла. А поди же, как хорошо разговаривал.       - Выбирал между «Дельтой» и Иностранным легионом. Пришлось учить.       - Сам?       - Сам.       Он не сказал, что тогда у него не было денег. Что его шатало после войны, как лодку после шторма. Что он не спал. Что ни друзей, ни дела - ничего не было. Кроме языка. Он стал единственным, на чём можно было держаться. Потому учил, слушая старые песни и листая потрёпанные учебники.       Да, Феникс не сказал. Потому что Бен всё равно не спросил бы, как было на самом деле. Никто бы не спросил. Он привык, что всем было на него плевать, потому никогда ничем не делился.       Они сидели у окна, за столиком с безукоризненно выглаженной скатертью, с хрустальными бокалами и приборами, разложенными с математической точностью. Внутри было тихо - глуше, чем за пределами стеклянных стен. Официант принес amuse-bouche - крошечный кубик фуа-гра в малиновом соусе, поданный на лепестке бельгийского эндивия. Феникс смотрел на него, как на головоломку. Покосился на Бена. Повторил.       Он ел молча. Ему было странно жевать то, что не пахло едой. Всё было чужим - текстура, вкус, даже тарелка. Он не знал, как взять вилку: три перед ним выглядели одинаково, но одна явно «не та».       - Не эта, - шепнул Бен, - возьми десертную для соуса. Нет, не эту. Да, вот.       Феникс раздражённо поджал губы, но подчинился. Через пару минут перед ним поставили quenelle из морского чёрта, покрытую вспененным соусом из шафрана и белого вина. Рыба выглядела как мрамор, но пахла тёплым морем. Он попробовал. Съел половину. Остальное - с усилием. Снова промахнулся с приборами. Остановился.       - Ты хотя бы делай вид, что вкусно, - сказал Бен, подливая себе вина.       Третий бокал. Третий.       Да, Феникс считал.       - Когда есть шанс - не люблю притворяться.       - Зато ты быстро учишься. - Художник усмехнулся. - Не думал, что ты запомнишь, какую вилку брать. А ты смотри. Может тебе и в школу снова пойти, есть шанс закончить экстерном.       Феникс пожал плечами.       Бен вдруг стал напевать тихо, совсем вполголоса, чуть карикатурно:        - Pretty woman, walkin’ down the street...       Феникс поднял на него глаза. Без улыбки. Бен чуть не запнулся.       - Ну мы же правда как в «Красотке». Я покупаю тебе одежду и учу, какой вилкой есть.       - О чём ты?       - Ты и «Красотку» не смотрел?       - Нет.       Ответ был простым. Без колебаний. Без паузы.       Нет.       Если это был спектакль - у него не было возможности ходить в театр. Если фильм - не было времени. Не было телевизора, не было интернета, не было вечеров, когда можно с кем-то смотреть старые кассеты и смеяться. Весь его культурный багаж был собран из обрывков. Всё, что он знал, было выучено, как минное поле: шаг вправо, шаг влево - ошибка, за которую платишь телом.       Наступила тишина. Официант убрал пустые тарелки. Принесли десерт - крошечный тарт с инжиром и лавандовым кремом. Они ели молча.       Феникс немного морщился от вкуса - не его. Но ел. Просто ел, как учат солдат: не привередничай, не показывай слабость. Он ел, и Бен вдруг понял: этот парень никогда не ел десерт в ресторане за сто евро. Он никогда не был в таких залах, никогда не носил рубашек за три сотни. И, возможно, даже никогда не ел по-настоящему вкусно.       Бен откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Быстро учится, да. Почти пугающе быстро. Но цена за это обучение - в глазах. Там, где должна была быть молодость, осталась только тишина.       - Поговорим о Дне взятия Бастилии? - решил сменить тему Художник, слегка насмешливо приподняв бровь. - Нужно всё понимать. Контекст, так сказать. Французы очень привязаны к этому празднику.       Он не ждал многого. Но Драко поднял на него взгляд, поставил бокал и начал почти чеканно, будто читал лекцию:       - Четырнадцатого июля 1789 года. Парижане штурмуют Бастилию - символ королевского деспотизма, - начал он и дальше оперировал фактами и именами. Людовик Шестнадцатый. Мария-Антуанетта. Бедность, голод, третье сословие, буржуазия. Люди хотели хлеба - получили свободу. Робеспьер, Марат, Дантон. Комитет общественного спасения. Гильотина - как норма. Смерть короля. Кровь на мостовой. Но идеи - liberté, égalité, fraternité - стали основой Европы, как ни крути.       Бен смотрел на него с лёгкой растерянностью. Это был не просто набор фактов. Это было суждение. Вывод. Он был способен и на такое?       - Я не знал, кто объект, - продолжил Драко уже спокойнее, - но знал день устранения. Поэтому почитал.       И снова Бен подумал: обучается быстро. Очень быстро.       Они вышли из ресторана, растворяясь в шуме Елисейских Полей. Летнее небо уже начинало сереть, мягкий свет ложился на тротуар золотыми бликами.       - Если уроки закончены, - тихо сказал Драко, не поворачивая головы, - я хочу просто погулять.       И пошёл.       Бен не останавливал его. Только двинулся чуть позади - на расстоянии, но достаточно близко. Никому нельзя доверять, особенному такому.       Драко же доверял только внутреннему навигатору - не картам, не подсказкам. Он сворачивал с улиц, миновал туристов, шёл мимо магазинов, через узкие переулки, где пахло мокрой плиткой, сигаретами и хлебом. Париж начинал стихать, он больше не был парадом, лишь городом с узлами переулков и воспоминаний.       Наконец он свернул в боковую улицу, и впереди открылась площадь Бастилии.       Он остановился. Посмотрел. И пошёл дальше - в небольшой кубинский бар с вывеской, что мигала жёлтыми лампочками. Внутри было тепло и шумно, пахло ромом, жареным мясом и чесноком. Он не стал заказывать коктейль. Только кубанос - тот самый сэндвич, который обещает простое счастье. Вышел из бара с ним в руках.       И просто сел на асфальт. Прямо в новых брюках, рядом со стеной, под красным неоном. Ел медленно, с явным удовольствием. Руками, без салфеток. Щурился от солнца, что било прямо в глаза, и смотрел на город, как на дикое, но знакомое существо.       Он знал, что Бен Соло где-то рядом. Следит, наверное.       Но ему было плевать. А все же он поднял руку и показал в никуда средний палец. И рассмеялся, довольным мелкой пакостю, как ребенок, которым никогда не был.       ***       11 июля. Вечер следующего дня.       Они провели день вместе. Весь день - хотя технически каждый был один. В саду Родена они появлялись по очереди, в разной одежде и в шляпах, скрывающих лицо. Внимательно изучали обстановку, будто не знали друг друга, делали заметки, фотографировали вывески, отмечали маршруты отступления, а затем обсуждали увиденное за ужином. Где Художник снова пытал вилками и ножками. - В день праздника он выйдет через задние ворота. - У тебя есть план Б, если машину будут проверять? - Есть. А у тебя?       После этого - каждый растворился в вечере так, как ему было удобно.       Бен лежал на кровати в тишине и рисовал что-то в блокноте, у Драко под локтём лежала раскрытая книга, но внимание было приковано к экрану. По телевизору шла Красотка. Он жевал орешки из мини-бара, не издавая ни звука. Бен пытался не обращать внимания. Но когда Феникс пошёл в душ, не выдержал - потянулся к его книге.       Детектив для детей. Энид Блайтон. Пятеро тайноискателей и собака. Тайна пропавшей кошки. Издание 90-х, потрёпанное, с мягкой обложкой.       Бен поднял брови. - Неудивительно, что ты не знаешь Шекспира, - пробормотал он себе под нос, без насмешки, скорее с удивлением. Художник ожидал книгу о профайлинге, а нет же, этот дурачок читал детский детектив.       Когда Драко вернулся, Бен уже лежал на спине и смотрел в потолок. Но время от времени бросал на него взгляды - долгие, внимательные. Феникс сидел, скрестив ноги, и напряжённо смотрел. Его челюсти были сжаты, глаза почти не моргали. В нём было что-то… не совсем спокойное. Будто он не умел отдыхать и просмотр фильма был очередным заданием. Таким же сложным, как сопротивление пыткам.       Когда на экране в «Красотке» дошло до поцелуя, Феникс не выдержал и зло фыркнул. Почти с отвращением:       - Господи, да что за бред!       Художник едва оторвал взгляд от листа:       - Что тебе теперь не так?       - Проститутки не целуются. Это всё фальшь, - резко бросил Драко, тут же теряя интерес к фильму. - Херня и показуха.       Бен чуть нахмурился. Сначала хотел пошутить в стиле: “это единственное, что тебя смутило”, но потом задумался - откуда же столько злости? Феникс же, тем временем, выключил телевизор и в упор посмотрел на своего заклятого дружка:        - Ну же, скажи. Они не целуются же.       - Не знаю. Я никогда не снимал шлюх. Зачем?       Феникс как-то весь оцепенел. Выглядел потрясённым до глубины своей странной, оборванной души. Недоверчиво прищурил зелёные глаза:       - Никогда? - Его голос странно дрогнул. - Как? То есть… женщины с тобой… просто так?       - Ну… да. - Бен пожал плечами, сам не понимая, в чём вопрос. - Я слишком брезглив для проституток.       Феникс замолчал. Смотрел на него в упор. В его лице мелькнула тень, что накрывает всё. Молча кивнул и взялся за свою детскую книжечку, но читать не стал. Видимо думал: сказать или нет. А потом всё же:       - А со мной… - Он будто говорит это не Бену, а в пустоту. - Со мной никто никогда не был без денег. Я всегда плачу.       Комната застыла. Феникс снова сверлил Художника взглядом пытаясь понять в чём между ними разница. Почему с тем за просто так, а ему и проститутки порой отказывали. Бен опустил глаза. Он не знал, что сказать.У него было слишком много женщин, чтобы вспомнить всех. Какие-то случайные. Какие-то влюблённые. Были даже такие, что оставались ненадолго.       И вдруг до него дошло. Проститутки не целовали. А у Феникс ни с кем не было без денег, значит…       - Подожди…ты что… никогда не целовался?       Глаза Феникса были пусты и равнодушны, в них уже был ответ.       - А зачем?       И он стал нервно листать книгу, а Художник подумал - вот это да. Драко был лучшим снайпером Дельты. Он убивал. Но при этом - не целовался. Как будто пропустил какую-то стадию эмпатического развития. В его жизни не было не только Шекспира, но и этого. Как это… странно.       Художник вернулся к своему рисунку. Бен изображал Неметон на планшете. Сам не зная почему. Горящий Неметон. Почему-то глядя на Драко, он думал о Неметоне, хоть ублюдок не был друидом.       Но тут вдруг раздался ещё один вопрос, такой тихий, что едва не прошёл мимо:        - И каково это?       - Что?       - Когда с тобой не за деньги?       Бен посмотрел на него. И уже не видел хама или психа. Только мальчишку, которому даже не позволили быть обычным. Будто только понял насколько Феникс юн. Сейчас, с этими вопросами, он казался ещё моложе. Особенно, когда достал стик сгущёнки и стал с удовольствием тот посасывать. С упоением.       - Секс как секс, - сказал Художник наконец. Но в голосе уже не было иронии, потому что даже он понял - это был не вопрос про секс. Это был вопрос про что-то, чего у Феникса никогда не было. Про выбор. Про нежность. Про право быть любимым. Он не знал этого. Его никто никогда не любил.       Сложный субъект.       Спустя полчаса Бен улёгся на кровать и, словно выключился. Его дыхание стало ровным, глубоким - он спал, как будто доверял этой комнате, этой постели, даже Фениксу. Ему и вправду было всё равно: он умел спать везде - в самолётах, в машинах, в штабах под обстрелом. А тут - тишина, мягкий матрас, и рядом никто не стреляет. Этого было достаточно.       Феникс ещё долго читал приключения о пропавшей кошке, потому что это была знакомая территория и в ней был Бастер - его фантомный пёс. Рядом лежало уже пару стиков сгущёнки. Парень наслаждался, а когда дочитал, то лежал, глядя в потолок.Сахар стягивал губы, и язык машинально слизывал его остатки.       Секс без денег. Он снова вернулся к этому разговору. Простой вопрос - «а каково это?» - и простой ответ - «секс как секс» - не давали ему покоя.       И тогда перед мысленным взором всплыла та девушка - экскурсовод в саду Родена. Он заметил её сразу, как только они вошли. Она водила группу американцев и говорила по-английски с французским акцентом. Кудрявая. Стройная. В ярком алом платье. Юная. А ещё - она заразительно смеялась и у неё были красивые пальцы. Без кольца.       Он её отметил сразу. Как цель. Как снайпер.       И теперь пытался представить: он подходит. Улыбается. Спрашивает: «Может, выпьем кофе после вашей смены?». Она кивает. Они идут. Говорят. Смеются. Она заправляет волосы за ухо. Потом - отель. Этот самый. Такая же кровать. Он ложится рядом.       И что дальше? Поцелуй? Секс? Выпивка? Какого оно бывало? Картинка рвалась, потому что Феникс не верил в неё. Не мог. Перед внутренним взорам возникла иная сцена - реальная и знакомая. Переулок. Свет фонаря. Девушка в короткой юбке. - Сколько? - За минет - сорок. Он кивает. Транзакция. Оплачено. Дальше - дело техники. В этом же переулке.       Вот и всё. Так он знал. Так научился. Это и была близость в его понимании. Грязная, вульгарная и… бывало разве иначе?       Потому его мозг не мог воспроизвести ту, иную сцену. Не знал, как дойти до конца без цифр, условий и цены.       Феникс перевернулся на спину. Слушал, как Бен дышит рядом.В темноте чужой сон звучал почти как утешение.       Но он так и не заснул.Потому что не понимал, как жить без расчёта. И вдруг буркнул:        - Всё-то ты врешь. Никто тебе не давал без денег.       Потому что так было проще и безопасней. Думать, что Художник всё наврал.              ***       Париж. День Взятия Бастилии       Сад Родена был словно сцена - подстриженные аллеи, свечи в стеклянных колбах, музыка струнного квартета, рассеивающаяся между бронзой и стриженым самшитом. На фоне величественных статуй, подсвеченных мягким золотым светом, ходили гости в вечерних костюмах и платьях. Улыбки, бокалы, разговоры и дипломатический фарс.       Бен стоял с бокалом в руке - идеально скроенный смокинг, гладкие волосы, ледяной взгляд. Он чуть склонился к собеседнице и отвечал ей по-французски, плавно, без усилия, с акцентом парфюмированного версальского вихря. Думал с иронией о том, что, наверное, дикарь впервые на таком приёме, но он так отлично его подготовил за пару дней, что можно было лопнуть от гордости. Это был уровень повыше “Красотки”. Можно было ощущать себя ни дать, ни взять Пигмалионом.       Феникс был рядом непривычно элегантный. Он молчал, но его глаза двигались, поскольку всё фиксировали: отражения в стёклах, перемещения телохранителей, пальцы, что касаются лацканов. А ещё - чуть дрожащую руку посла Испании? Он стоял рядом с Беном, делая вид, что слушает разговор, но на самом деле вслушивался в разговоры за десять метров.       Шпион? Сколько здесь реальных людей, а сколько пустышек, вроде них?       - Сделай гримасу не такой угрюмой.       Феникс скривился, но послушно улыбнулся.       - А теперь смотри на статую, - продолжил Бен всё тем же ровным голосом. - Видишь Родена? Объект у него за спиной. Лысый. В тени, но с наушником. Мы почти на отметке.       Феникс чуть кивнул, даже не моргнув. Протянул руку за бокалом шампанского, прошёлся шаг вперёд. В этот момент он стал другим: ни дикарём, ни спутником Бена. Он стал функцией. Сенсором. Вектором удара. Снайпером без винтовки.       Парень обогнул скульптуру, двигаясь словно просто ищет ракурс для фото, но в рукаве у него уже был микрокапсюль. Цель стояла в тени - лысый мужчина в светлом льняном пиджаке, с наушником и ложной медалью на лацкане. Он говорил по телефону, прикрывая губы ладонью.       Феникс подошёл. Сделал вид, что спотыкается, и схватился за руку объекта, будто бы для равновесия. Всё заняло долю секунды. Капсюль - под ноготь. Контакт был мгновенным. Пальцы чуть сжали запястье цели, как бы извиняясь за неловкость.       - Pardon. - Голос ровный, с лёгким акцентом. - Vous êtes bien? - Ça va… - пробормотал мужчина, теряя концентрацию. Глаза его дёрнулись, зрачки расширились.       Феникс пошёл дальше, не оглядываясь. Он уже не вернулся к Бену. Через тридцать секунд объект покачнулся. Ещё через двадцать осел на скамейку. Он сразу не умрёт, нет. Только вечером, когда вернеться с приёма.       Всё будет чисто. И яд никто не обнаружит. Правительство об этом позаботилось. Феникс подумал - вот вам и президентский указ 12333, который давал чёткое вето на целевые убийства, а по факту - главное не попасться. Такая новая правда жизни.       Бен сделал глоток и лениво пробормотал:       - Все подумают, что он перебрал.       - Главное, ты не нажрись, - как бы невзначай бросил Феникс и пошёл к столу с закусками. Так, будто не убил только что человека. Потрясающее самообладание. Бен Соло знал, что когда-то его пыталась завербовал “Хезболла”, но он отказался просто потому что… не захотел. И всё. Не захотел. Самая странная отмазка в истории.       Сам Феникс вообще не думал о мертвеце, поскольку это была лишь его работа. Кто-то продавал круассаны, он - устраивал свидание с Богом, у каждого свои скилы. Потому все мысли парня были лишь о ней - о той девушке-экскурсоводе, которую он заметил ещё в первый день.       Драко не мог перестать думать: хватит ли ему смелости просто подойти и сказать «Привет». И как она отреагирует? Захочет ли пройтись с ним, прогулять? Выпить по бокалу? Чёрт, это было сложнее убийства. Бесконечно сложнее, чем схватить человека за руку и воткнуть яд под ноготь.       Феникс покинул приём чуть раньше, как и должно было быть по легенде. Вернулся в номер. Молча собрал вещи. Паспорт, глушитель, ту же книгу Блайтон - всё скинул в рюкзак. Самолёт ждал его утром. Но вместо сна парень сел в такси и поехал обратно в сад Родена.Туда, где она должна была быть.Туда, где он всё-таки решится. Думал: даже не секс. Господи, нет. Просто свидание. Просто спросить: «А вы здесь часто?» Просто кофе. Просто пройтись вдвоём. Просто - поцелуй. Один. Без условий. Феникс знал, что идеально выполнил задание, так почему не позволить себе час нормальной жизни? Всего, мать его, час.       Он стоял у ворот. Ждал. И вдруг увидел.       Её.       Она шла, держась под руку с Беном.       Феникс замер.       На секунду он даже не понял, что именно его обдало. Холод? Жар? Невесомость? Он развернулся и пошёл прочь. Сел в такси. - Пигаль, - бросил Драко, поскольку знал, где можно получить то, что искал.       В тот вечер, снимая проститутку Феникс заплатил не за минет, а за свой первый в жизни поцелуй. И ему не понравилось. Абсолютно. Потому он криво усмехнулся и коротко бросил: “на колени”. Закрыл глаза и подумал - и что люди в тех поцелуях находили?               *** Соскучились по ним? Знаю, что соскучились. Знаете, каждый раз приоткрывая прошлое Феникса, я ужасаюсь тому насколько он дик. А еще - восхищаюсь его прогрессу. Ну их их вечный вайб с Беном Соло.... это просто то, что выше меня)))) Мне кажется их дружба уже видна)))