Тривия

Вечером неподалёку от Кесингтонских садов один из изящных аристократических фаэтонов столкнулся с почтовой каретой. На мостовую хлестало ледяным дождём, на неё выплеснулись люди, причитая в неподдельном ужасе — под рессорами и копытами погиб человек, дубильщик из Ист-Энда; в фаэтоне ехали неизвестные дамы и, желая избавить себя от растревоженных шепотков, пожертвовали семье погибшего значительную сумму и организовали похоронную церемонию. Гробовщик прочитал об этом случае в газете за день до того, как сам взялся за работу. Он с удовольствием пудрил и красил грустное полное лицо погибшего; выбор цветов, которыми надлежало устлать последнее ложе, говорил о хорошем вкусе заказчика — со сдержанной иронией, эустома и мак. Его немые плакальщики послушно следовали за добротным мещанским катафалком. Со дня погребения, когда он стоял за спиной викария, наблюдая за маленькой горестной семьёй дубильщика, начались его собственные распутья и перекрёстки. Дождь упруго плясал по тугому зонту, под которым замерли две человеческие фигуры. Высокая и плотная, маленькая и хрупкая, тёмные — они безмолвно прижимались друг к другу кринолинами. Из-под тульи шляпки той, что была побольше, глядели старые и суровые глаза вдовы, чей альков навеки остужен; лицо ребёнка же пряталось за чёрным тюлем, но даже отделка тёплых митенок изысканностью своей выдавала высокий аристократизм. Дамы наблюдали за похоронами тоже чуть издали, составляя с Гробовщиком неидеальную зеркальную симметрию. Он улыбнулся в пустоту. После нарушившего монотонную молитву резкого всхлипа из уст, кажется, матери усопшего, высокая дама величественно колыхнула юбкой, намереваясь уйти. Однако детские пальцы вцепились ей в локоть, и Гробовщик услышал просящий шёпот. Девочка церемонно возложила на свежую могилу мокрую благоухающую лилию. О смерть моя, кого ты только не влюбляешь в себя!.. Дождь закончился, но дамы неторопливо прошествовали не к одной из закрытых колясок за стройной кладбищенской оградой, а к Гробовщику. Он учтиво поклонился, но старая дама — гувернантка? — всё равно осталась недовольна, и сквозь голубые немецкие глаза пробивалось высокомерие, спорящее с её словами: — Прекрасно, сэр... Мистер... — Просто Гробовщик, — подсказал он еле слышно. Девочка, затерянная в строгом трауре многослойных одеяний, издала смешок. — Замечательная церемония, мистер Гробовщик, — с отвращением продолжила определённо гувернантка, — полагаю, мои работодатели будут удовлетворены вашими трудами. — Достаточно ли золотой пыли, чтобы унять сердечную боль семейства? — печально пробормотал Гробовщик. Дама немедленно вспыхнула и развернулась, коротко глянув на девочку. Гробовщик тоже скользнул взглядом по дорогой шёлковой мантилье и ощутил в ответ горячее любопытство. Юная леди схватила его за рукав и тут же отдёрнула пальцы, будто обжёгшись, но решительно отодвинула узорчатый шёлк. Перехватило дыхание — не от нежной лилейной красоты, а от восхитительно-резкой печати породы на этом лице. — Я его убила, — прошептала она и рассмеялась. — Ради всех святых, mein Kind, не трогайте этого человека, — зло зазвенела гувернантка. — Это уже просто неприлично. Матушка ждёт вас. — Как вас зовут? — улыбнулся Гробовщик и наклонился, чтобы лучше рассмотреть печать древней, как проклятье, породы. Она шагнула в сторону от гувернантки, приподнялась на носках туфель и сказала: — Я Фантомхайв!.. — Клодетт! — страдая, воскликнула старая немка и, взглядом пожелав Гробовщику всего наилучшего, увела, наконец, беспокойно подпрыгивающую девочку. А та всё оборачивалась. — Это была я. В тот наполненный холодной влагой вечер Гробовщик впервые встретил свою ночную Диану. Тривию — Астарту, Селену, Гекату, покровительницу ночи, много имён!.. И лишь одна светлая тень сквозь волнующий мрак глухого лесного перекрёстка — натянутая тетива и низкое уханье совы. Ей было одиннадцать, и её звали Клодия Фантомхайв. Их с Гробовщиком свела чужая смерть — дальше топкую тропу стала освещать луна. Он продолжал жить среди людей, осевший на одном месте, с неизменно тяжёлой от проходящих мимо десятилетий головой, и порой вспоминал о том коротком разговоре — пленительная загадка заключалась в её древнем, но юном лице, в грузном, пурпурном, ночном имени рода. Кроваво и болезненно знакомом — Фантомхайв. Меж тем шли годы, для него — тихо падали на землю подобно вспыхивающим и гаснущим звёздам. Она росла и взрослела, приближаясь к своему року. Её матушка умерла очередными родами, забрав в могилу и новорождённого. Семь маленьких братьев было у Клодии, и все они зачахли в первые два года жизни. У Гекаты были призрачные псы, а у Клодии — семеро мёртвых маленьких мальчиков, похожих на неё, только очень печальных. Гробовщик не ведал, кто напрямую ответственен за смерть бедного дубильщика, зная лишь — после того несчастного происшествия мать Клодии слегла и не приходила в себя до самой смерти. Случай вновь свёл их, когда Клодии было шестнадцать и её попытались похитить, чтобы манипулировать одиозным графом-отцом. Гробовщик знал об этом, знал, что такое — Фантомхайв, а за нею, наивно обнажившей себя в день похорон, наблюдал особенно усердно. Её знакомства и связи не были идеальными, поэтому он совсем не удивился. Юную Селену мчали куда-то серые лошади в крытой простецкой повозке. Гробовщик догнал её, избавился от лишних людей и поднял с досок тёплое одурманенное тело, укутанное в короткий овечий плащ. Её волосы пахли водяными лилиями, кожа источала аромат нероли и тонкого сандала. Нежные маленькие руки безвольно повисли. — И как же ваш отец позволил этому случиться? — улыбался Гробовщик, неся Клодию к себе, в своё сумрачное пристанище. Он думал о тягучем влечении, но больше — о её лице, где побледневшая печать породы почти скрылась за расцветающей женской красотой. — Я умею защищать себя, — спокойно предупредила очнувшаяся Клодия, когда он предложил ей вина. — Вы знаете, кто я такая? — О да. — Вино лилось в бокалы как кровь перед коптящими свечами. — И что же эти люди хотели сделать с вами, миледи? — Вас это не должно волновать. Вы привели меня сюда, но не сможете — скомпрометировать. Это дело моей семьи. Возможно, вы спасли меня от унижения, но на этом ваша роль сыграна. — Вы забыли о человеке, которого задавили каштановые кобылы из конюшен вашей семьи? — почти промурлыкал он. — Это было пять лет назад. На похоронах маленькая девочка призналась скромному гробовщику в том, что сама желала смерти несчастному. Вы были так искренни. Я помню. Клодия расширила глаза и звонко рассмеялась, совсем не унизившись страхом. Она отставила в сторону нетронутый бокал, почти кокетливо поправила капор и сказала: — Надо же, я не узнала вас! Вы такой странный!.. Бросьте эти глупости, не связывайтесь с нами. Это добрый совет. Вы мне нравитесь. Её тёплые губы трогали следы от чужих поцелуев, тайных и быстрых. Она ведь выросла: страстно ласкается с молодыми юношами — спрятавшись за раскрытым веером, гладит пальцами их шеи, со стоном приникает к источнику, ненасытная. Столько тысяч лет движения по кругу, а люди не меняются. Старый граф обожал дочь, учил биться на шпаге и отпускал на охоту, отпускал одну в блестящий испорченный Лондон; почтенные вдовы, с которыми она водила знакомство, были влюблены в неё не меньше многочисленных мужчин, посему сдавались очарованию прозрачных глаз и этому смеху, и юная леди наслаждалась весной своей жизни. Жизнь её отца неуклонно стремилась к закату. Для этого знания Гробовщику даже не требовались списки жнецов. — Я знаю, кто ваш отец и какую роль он играет в преступном мире Англии. Я не шантажирую вас, леди, я искренне предлагаю вам дружбу — поверьте в это. Неужели я хуже молокососов, которые только пятнают вашу честь? — с удовольствием поинтересовался он. — Я гораздо полезнее каждого из них. А чтобы избавить вас от сомнений в чистоте моих намерений, я подарю вам первый дружеский совет: поскорее вступите в брак. Сомневаюсь, что ваша королева пожелает вести дела с блудницей, даже если вы не позволяете себе слишком многого. Кто скажет наверняка, м?.. Клодия встала. Несмотря на прошедшие годы, она оставалась гораздо ниже него. Глаза её были — лаванды и лилии. — Как тебя зовут?.. — Гробовщик. — Это не ответ, — прошептала Клодия. — Кто ты? — В каком-то смысле, миледи, я — и есть Смерть. — Мне жаль, что ты встретил меня на своём пути, — она опустила голову. — Так жаль... но я не могу рисковать, — и вдруг сделала восхитительно быстрое движение. Короткий турецкий клинок жадно блеснул. Кровь из-под его рёбер ало хлынула на тёмную ткань. — Прошу, подумайте о моём предложении!.. — смеялся Гробовщик ей вслед, не пытаясь подняться. — Прощай, дорогой друг, — крикнула она, и от громко хлопнувшей двери зазвенели стекла в занавешенных окнах. После были ещё попытки убийства — несколько. Не желая привлекать ничьего излишнего внимания, Гробовщик каждый раз умудрялся уйти от угрозы подобно родившемуся в рубашке человеку, и впервые за многие годы испытывал удовольствие от своей не-жизни. Кровь будто с настоящим жаром струилась по его венам, а каждое новое утро он встречал с подлинно людской, смертной благодарностью — ещё один день!.. Он писал письма и получал удивлённые его терпеливой настойчивостью ответы. В конечном счёте он добился своего — заслужил звания одной из «пешек» лорда Фантомхайва. К девятнадцатилетию дочери граф перестал покидать стены фамильного особняка, а Клодия стала благочестивее и прилежнее — готовилась со всем тщанием к его кончине, неизбежной emancipatio и браку. Двенадцать помолвочных союзов было расторгнуто, пока не появился — он, тот самый. Седрик едва разменял четвёртый десяток, у него было очень приятное лицо, мягкие золотистые локоны и бесценное умение держать язык за зубами. В свете сплетничали, что Клодия познакомилась с ним в начале охотничьего сезона и влюбила в себя, но Гробовщик точно знал — его купили. Трое суток с перерывами обсуждались брачные договорённости, пока обе стороны не пришли к сердечному согласию. Разумеется, она переиграла его — ей нужен был муж, чтобы получить свободу действий. Беседа перемежалась приятными чаепитиями, и блеск огромного особняка наверняка слепил глаза будущему господину Фантомхайву, который менял титул виконта на роль тени собственной жены. Клодия говорила об особенностях своего положения, избегая лишней откровенности, так, словно уже получила титул, а старый граф возлежал на персидской софе, курил с мундштука и любовался ею. Предчувствия вновь не обманули Гробовщика — тот умер незадолго до свадьбы дочери. Тихо отбыл на пустынный берег иной стороны, и блеск вод Стикса на веки вечные запечатлелся в её глазах. — Проводи его в последний путь, — сухо попросила Клодия, явившись в то весеннее утро в лавку. Она рассеянно вертела в руках легкий кружевной парасоль и была, но не выглядела иной. — Боже мой, ради чего я... — Приятно знать, что вы помните обо мне. — Не ты ли писал все те письма мне и моему отцу, — усмехнулась Клодия, — впрочем, они были несколько забавными... и полезными. Ты помог ему поставить решительную точку в многолетнем деле об уэссекских отравлениях. Он... симпатизировал тебе, так что просто сделай свою работу. Он будет, конечно, лежать в нашей земле, но... я хочу, чтобы лондонские дети ещё долго вспоминали эти похороны. — Вы так очаровательны, когда говорите о смерти, графиня! Она ушла, в очередной раз резко хлопнув дверью. Гробовщик хоронил старого графа, как возносили императоров в жестоком Риме — раз уж самолюбивая Геката пожелала помпы, кто он, чтобы посметь отказать. Недавний прорыв техники, фотография, оттиском запечатлела старое, но благородное, исполненное одухотворения лицо мёртвого графа. Гробовщик подарил Клодии памятную брошь с волосами покойного. Весна сменилась летом. Бракосочетание должно было пройти куда скромнее, чем похороны, в церкви во владениях Фантомхайвов. Даже Гробовщику пришло письмо с лаконичным приглашением. За полчаса до начала церемонии, его, ожидающего в полупустой комнате для гостей, позвала с собой маленькая светловолосая служанка — объяснила шёпотом, что госпожа в дурном настроении, выставила всю прислугу и хочет видеть его немедленно. — Разве не дурная примета? — мягко уточнил Гробовщик, идя за нею по коридору с ещё спрятанными под тканью зеркалами. Служанка тихо потупилась. Клодия стояла перед открытым овальным зеркалом во всю стену. Она была похожа на картину. Белоснежный шанжан юбок вобрал в себя топкое золото солнца, в прохладных русых волосах, скромно заплетенных на затылке, прятался розовый жемчуг. Грудь мерно вздымалась над жестоким лифом. — Я боялась, что ты не отразишься в зеркале, подобно призраку, — призналась Клодия. В июне женятся многие — блаженный месяц Юноны, да и рожать первенца лучше всего последующей весной, таковы английские традиции. Гробовщик аккуратно обошёл шлейф — жемчужную адриатическую пену у её ног. Охапки свежих белых роз источали сладкий дух смерти. — Боялись? — Наверное, ожидала, друг мой. Помоги закрепить фату. Горячее и быстрое — как пламень, как момент смерти — соприкосновение рук, кожа к коже: она ещё не успела натянуть короткие перчатки. На русых волосах лежал венок из апельсиновых листьев. Шпильки закололи Гробовщику пальцы. — Они ничего не умеют, дуры, всех выгоню, когда стану графиней, — еле слышно прошептала она. Гробовщик аккуратно пригладил выбившиеся пряди и опустил брюссельское кружево на лицо. Сразу стало больно в сердце — на красоту проще смотреть прямым взглядом, а не сквозь покровы. Клодия тронула ладонью поверхность зеркала и развернулась к нему. У неё было горячее дыхание. — Я убила его. Над корсажем вздымалась и опускалась юная упругая плоть, столь же млечная, как укрывающая её кисея. — О ком вы говорите? — Отца, — выдохнула Клодия и опустила ресницы. — Он страдал, а врач обещал ещё несколько дней агонии. Я не хотела видеть отца таким, я любила его. Гробовщик вновь подвёл её к зеркалу и заставил посмотреть на себя — всю в молочной дымке, исчезающую в белизне утреннюю звезду Венеру-Люцифер; его пальцы заскользили по плотной вышивке на пышных рукавах — там под шёлком и кружевом дышала жизнь. — Взгляните, как вы прекрасны. Не стоит предаваться мрачным мыслям в такой день. Она позволила себе обессиленно припасть к нему спиной. — И всё же, почему ты выжил тогда?.. Я ведь испугалась и ударила именно так, как меня учили. Насмерть. Он не успел ответить. Просто в одно мгновение она оказалась в его руках вся, как пронзённая ударом косы — толкнулась телом о его тело, отчаянная. Её руки сорвали шляпу, которая прятала слишком многое. Гробовщик даже изумился. Клодия схватила его за голову, встав на цыпочки, вынудила наклониться. Волосы упали вниз. Прикосновение колючего кружева. О плоть, смерть... — Эти шрамы, — выдохнула Клодия и, забывшись, сомкнула руки на его горле. — Здесь тоже... Мне хотелось знать... Гробовщик выдохнул, прижимая ладони к нервным лопаткам. Ближе, ближе, Астарта. Кло-ди-я. Жестокое дитя, немыслимая дочь и жена, врагу не пожелаешь — Клодия. Он вновь усмехнулся. — Ты не такой, как все остальные, твои глаза... Кто ты? Смех прекратился только после того, как она губами — через кружево — прижалась к его губам, и безумное что-то сразу овладело Гробовщиком, а огонь устремился изнутри, наполняя его мёртвое тело живой обжигающей влагой. Жнецы не живут. Они плохо ощущают, хотя устроены очень похоже на людей. А против тех, кто влюбляется и начинает спать с живыми женщинами, написаны своды законов. Кружево царапало губы, она тёрлась о них своим жадно открытым ртом. Астарта поглощающая, как земля. И плоть её за белой пеной одежд, и впивающиеся в него кости раздавленного кринолина, и аромат её кожи, и губ горький мёд. Такая узкая крепкая талия, такая жесткость расшитого корсажа — и быстрое дыхание в нервной груди. Воздух наполнился сырым запахом земли, металла, грязного снега, крови, конечно, — всего того, чем пахнут жнецы. — Ах, — слабо застонала Клодия, и Гробовщик высвободился из душащих его объятий. Она сделала пару шагов назад и замерла под своим подвенечным саваном. Между Мадонной и Лилит нет разницы — обе одинаково жестоки к своей душе. — Прошу, графиня, не ведите себя настолько опрометчиво, — он наклонился за упавшей шляпой, пряча глаза, — иначе вы рискуете опоздать к алтарю. — Да что ты... — растерялась она. — Вы же не попытаетесь опять убить меня за этот отказ? — спросил он. — Отец был прав, — Клодия отвернулась, — ты одержим. — Вас это пугает? Вместо ответа она лишь усмехнулась.