Тривия

Более десяти лет назад девушка из блестящей, но развращенной Ганноверской ветви по имени Александрина Виктория стала королевой Англии. Удивительно сложилась судьба самой неочевидной наследницы трона, видимо, звёзды сочетались совсем особым образом в час её рождения — но ей, разумеется, тоже требовался муж. Именно из-за своего возлюбленного принца-консорта Альберта прекрасная королева с нежным пониманием отнеслась к положению Клодии Фантомхайв и удовлетворила её ходатайство. Так двадцатилетняя Тривия стала графиней уже официально, так она обрекла себя на страшную, но увлекательную жизнь королевского Цепного пса. Впрочем, откажись Клодия наследовать роли предков, разве выжила бы она? Месть преступного мира страшна, он всё равно забрал бы проклятого ребёнка себе, высосав его до последней капли крови. Королева говорила своей новой подруге: я ненавижу быть беременной, дитя моё, ненавижу роды, но мы — должны, — и Клодия ложилась в постель с нелюбимым мужем, к которому испытывала, наверное, одну лишь полубрезгливую жалость. После брака нередко начиналась крепкая обоюдная любовь — но только не в этом случае. И беременность не заставила себя ждать. В январе бледная Клодия, переступившая порог дома Гробовщика, уже несла под лисьим мехом не только свою жизнь. — Не следует гулять одной в вашем положении, особенно по вечерам. — Так окажи мне любезность, — она опустилась на стул и тяжело промокнула лоб платком, — о Боже, больше меня никто не заставит... Так что, друг мой, не собираешься предложить мне кров на одну ночь? Утром я отправлюсь домой, дел в Лондоне больше нет. Её глаза лукаво блестели: мужчину можно обмануть отказом, но женщину — никогда. Поскольку дела их оставались связаны и никто более Гробовщика из её знакомых не ведал о самых тёмных трущобах преступного мира, они постоянно сталкивались; не этого ли он хотел ещё при жизни её отца, которого она убила, чтобы избавить от мук агонии? Да, он хотел её — он много лет не испытывал подобной увлечённости кем-то. Он затруднялся дать себе ответ на вопрос, готов ли разрушить духовную привязанность к ней. Красивый муж Клодии и условности человеческого мира его не волновали. — Вы устали, графиня. — Нет, нисколько, просто это первый ребёнок, — она сняла отороченный мехом плащ и поёжилась, оглянувшись на глухое окно — дрова в камине разгорались неохотно. — Твой дом выглядит жалко. — Мне жаль, — улыбнулся он. — Кстати говоря, мужчина и женщина в одной комнате в столь поздний час... — Я бы отбросила всю эту старомодную ерунду, — Клодия погладила свой живот. — Я постоянно сталкиваюсь с хозяевами притонов, с рабовладельцами, с торговцами живым товаром. А после отправляюсь на светские вечера, щебечу с глупыми женщинами о шляпках и французском белье... Пью чай вместе с королевой и принцем, музицирую с их детьми. Слушаю чушь о немецких догах, которыми бредит мой муж. Ах, — она судорожно прижала к губам платочек и прерывисто вздохнула, — этот ребёнок так ненавидит меня. Моя жизнь просто удивительна. Если ты действительно смерть, скажи мне — много ли мне осталось?.. — При всей моей любви к вам, я не могу ответить на этот вопрос. Мне очень жаль. — Ты бесполезен, — процедила она и опустилась на кровать. — Если это способно вас утешить, скажу: нечто подсказывает мне, что вы ждёте сына, — он сел у её ног и вдохнул шёлковый, пряный аромат духов. Пальцы обхватили мягкую кожу сапожка. — Мужчины всегда говорят о рождении наследника и никогда — о дочерях, — презрительно выдохнула она. — Ты останешься со мной? — Для того, чтобы беречь ваш сон? — Гробовщик прижался сомкнутыми губами к замершему колену. — Я слишком слаба сейчас для чего-то иного, — прямо ответила она. Получасом позже он, опустившись в старое кресло, наблюдал, как догорающая в изголовье толстая свеча неровными бликами пляшет по её профилю, утонувшему в подушках. Гробовщик порой забывал целые десятилетия, потому что время после смерти навсегда потеряло свою прежнюю ценность, но знал — эта ночь, во что бы она ни вылилась, запомнится ему. Всё — от темпа её меняющегося дыхания до кружева тени на обнажившемся плече, от почти винного блеска приоткрытых губ до движения глазных яблок под нервными тонкими веками — запомнится. Полюбил, как обычный человек из плоти и крови. Закрывая глаза и погружаясь в пустой бессловесный сон, он, будто по ступеням лестницы, ведущей только вниз, опускался в топкое марево безумия — Тривия сама не ведала правильного пути, и каждый раз умирала, распятая чудовищами, ещё до восхода солнца. Она родила первенца в июне, задыхаясь от духоты, убедилась, что сын здоров, сухо поздравила мужа, и уже на третий день после родов писала королеве о том, к чему её привело расследование о мистериальной секте, которая на самом деле торговала детьми. На пятый день они с супругом отправились в Лондон, и Гробовщик не удержал своего желания прикоснуться к её бьющей ключом жизни — дождавшись, когда кормилица устало заснёт, зашелестел одеждами к люльке будущего наследника проклятья. Тот не проснулся даже от осторожного прикосновения его ледяной ладони. Лицо младенца было хмурым и чуть удивлённым. Дети отчётливее понимают страдания, которые ждут их в человеческом мире. Он выглядел здоровым. Был похож на мать. После улаживания всех дел Клодия закрылась в особняке с сыном почти на год, позабыв о горячо любимой охоте и необходимых светских приёмах. О Гробовщике тоже, хотя тот покорно собирал необходимые Цепному псу сведения и наблюдал за преступным миром Лондона. Она не желала видеть его, поэтому Гробовщик чувствовал себя молодым мужчиной, которому девушка успела пообещать, но разбила сердце жестоким отказом. Интересно, сколь долго он будет играть в эту игру. Сына и наследника назвали Винсентом; могло ли случиться так, что счастье матери и жены лишило Клодию самолюбия, жадности и безумия, которые раньше толкали её к смерти, как безнадёжно влюбленную — на острые терновые шипы? Плодородные фермерские хозяйства Фантомхайвов процветали, более того — Седрик скупал железнодорожные акции и открывал банки в маленьких городах. К ночи Гая Фокса граф и графиня провели столь ошеломляющий благотворительный вечер, что другие дворянские дома судорожно ринулись повторять — увы, таким сочетанием остроумия, изящества и щедрости похвастаться могли немногие. И всё же графиня скучала без прежнего риска. Гробовщик видел её однажды на Риджент-стрит, занятый повседневной работой. Ей компанию составляли две великолепные дамы в пьянящих воображение туалетах, ему — старая повозка да деревянные гробы. Он лишь поправил сползающую на глаза фетровую шляпу да хлестнул лошадь, а Клодия с надменной брезгливостью поджала губы, но он успел заметить горячее внимание её быстрого, преступно-пристального взгляда. Разлетелись мокрые комья таявшего на мостовой грязного снега, забрызгав подол одной из подруг — напыщенной и более дурно одетой, чем его Геката. Дама всплеснула руками, но испуганно отступила в сторону, увидев груз его повозки. Клодия расхохоталась и обвила подругу руками, будто желая убить. После той встречи она написала Гробовщику письмо, полное страстной тоски по работе и завуалированных признаний. Трогательно предупредила о том, что скоро вернётся к своим подлецам, монстрам и предателям рода человеческого, рядом с которыми так хорошо — слаще, чем с чопорными пустоголовыми аристократиками и даже чем с нежно любимой семьёй. А значит, вернётся и к Гробовщику. Произошло это уже в мае, когда ей поручено было новое дело, а по Лондону прокатилась ленивая волна брюшного тифа. Даже не оборачиваясь, он всегда ощущал, когда дверной колокольчик звенит не просто так, когда к нему приходит особенный гость; на сей раз, в силу долгого ожидания, звон этот отозвался почти преступной темнотой в сердце. Гробовщик обернулся. — Ты знаешь, я не верю ни единому твоему слову, — сказала Клодия, медленно развязывая ленты под подбородком. — Но, если так подумать, тебе нет никакого смысла предавать меня. Я пыталась разузнать о тебе. Отец тоже пытался... ни-че-го. Откуда ты появился, отчего никто не знает, сколько тебе лет и как тебя зовут по-настоящему — эти вопросы раньше беспокоили меня, но теперь нет. Она стояла у одного из выставленных на витрину изящных гробов, в зелёном платье, в шампанском кружеве, бесконечно юная, как весна — девочка с тёплым дыханием, настойчивыми губами, ускользающая сладость нероли, задумчивые глаза, фамильный перстень на большом пальце поверх бархатной перчатки. — Я заинтригована, — нежно улыбнулась она, — и я помню твои глаза. Может ли быть, что ты не человек? — Довольно предсказуемый поворот мысли, — усмехнулся он. — Тебе уже говорили подобное, верно?.. — Графиня, — он положил так и не надетую шляпу на стол, отодвинул в сторону наточенные угольные карандаши. Тронув за пушистые кисточки, опустил занавеси на окна; ткань упала мягко, отрезав их от буйства майской зелени снаружи. Вся весна осталась тут, в этом праздничном платье, и в её глазах, похожих на мираж. — Я бы с удовольствием поговорил с вами о собственной жизни, но разве вы пришли ради этого? Она отступила на шаг. Гробовщик слишком хорошо знал, насколько он иной, когда скрываться вовсе не желает, поэтому остановился на безопасном расстоянии, давая ей выбор — уйти или остаться. Клодия сняла капор, украшенный благоухающими цветами, под которыми бледнело маленькое, не тронутое ни краской, ни пережитыми муками родов лицо, и задумчиво уставилась на него. — Да, мне, в общем-то, плевать на всё это... До рождения сына я ещё хоть немного хотела быть в постели со своим мужем. Теперь меня словно лишили огня. Вот мне и любопытно — дело в том, что я повредилась как женщина, или он попросту противен мне?.. — Желаете проверить? — забавляясь, уточнил он. — Да, желаю, — она подняла уголки губ так, словно победила. Диана, с нежностью подумал Гробовщик. — А ты... ты никому не скажешь, я не стану слабой. Никто не узнает. Пятьдесят первый год превратил женщин в плывущие по улицам кремовые пирожные. Платья стали воздушнее и пышнее — вот и Клодия поднималась по лестнице, изящно поддерживая юбку, которая будто всё норовила закружиться вокруг её тонкой, туго затянутой талии. Едва ли она необдуманно подбирала свои туалеты — сегодняшнее платье было произведением искусства, сшитым из репса того дивного оттенка зелёного, какими бывают пятна солнечного света на нетронутой глади морской воды и просвеченные кроны густых дубов, но гораздо, гораздо нежнее. Это цвет ликующей жизни, пробуждающейся после зимы чувственности, и маленький лиф под утончённо расшитой баской венчался ещё одной охапкой свежих цветов, а пышные нижние рукава остывали той же сладкой пеной, что длинные панталоны, кокетливой оборкой спадающие на узкие ступни. Когда какой-нибудь жнец станет просматривать кадры жизни Гробовщика, то увидит — его пятидесятые годы окрашены в зелёные тона. Пальцы, привыкшие к мясницкой и швейной работе, до сих пор прекрасно справляющиеся с косой смерти, быстро и словно вне его осознания расстёгивали крючки, развязывали ленточки, распутывали всё пленительное хитроумие женского туалета. Цветы с её груди упали на стылую постель и вызвали ненужную сейчас ассоциацию с погребальным ложем, зелёный — ещё и цвет жнеческих глаз; после, все мысли после… — Откуда эти шрамы? — прошептала Клодия, проведя рукой по его щеке. — Позже, жизнь моя. — Ты лжёшь о том, что расскажешь, — усмехнулась она, — но мне всё равно. Иди ко мне. Гробовщик уронил её в пахнущие ладаном и вербеной простыни, длинными ногтями цепляя тонкое кружево сорочки и панталон. Под губами и руками оказывалась тёплая упругость груди, крепкие и тонкие костяные остовы — ключицы, рёбра, костяшки пальцев, вся эта сводящая с ума красота и контраст человеческой формы, жёсткого скелета и нежной плоти. Холодный, холодный, смеялась Клодия, почему ты такой холодный?.. И целовала в ответ, тянулась навстречу, истекая уже влагой, как надрезанный плод. Он приподнимал её сильные бёдра, оставляя поцелуи на дрожащем теле, пил её стоны, горячий шёпот и полубредовую мольбу. Падали его собственные одежды, чёрные шёлка и кашемир, Клодия путала руки в его волосах, сильным движением убийцы брала шею в захват. Гробовщик согнул круглое колено, подхватывая под талией. Жаркая пульсация плоти — когда он вошёл. Он даже остановился, не сумев справиться с дрожью. — Ох, — жалко сказала Клодия и облизала губы. Он любил её долго, ритмично двигаясь между раскинутых бёдер. Не останавливался, пока Клодия сама голодно дышала, обвивая его руками и ногами, пока не откинулась обессиленно на кровать. Всё тонуло кадрами в розовом мареве — то напряжённый крепкий живот в росяном кружеве пота и истерзанные поцелуями бёдра, то гибко прогнувшаяся спина и круглые ягодицы с тепло обозначенными впадинами. Тугое влажное лоно. Плечи горели свежими царапинами, искусанные губы тоже кривились. — Хватит меня истязать, — всхлипнула она, когда Гробовщик толкнул податливое тело на спину, и вновь чиркнула ногтями по его лопаткам. — Достаточно?.. — Достаточно! — взбешенно крикнула она и ахнула. — Убедились, что всё с вами... в порядке?.. — прошептал он в безвольно приоткрытые губы. Кровать сухо скрипела. — Прошу, — пролепетала Клодия. Семя вылилось на дрожащий живот, и она судорожно, жадно свела ноги. Он даже не успел ничего сделать сам — её глаза закатились, тело вздрогнуло несколько раз. Они лежали в кровати, и Клодия дышала, уткнувшись носом ему в плечо. Конец близости обычно приводит леди к стыду и самобичеванию, но она была — другой. Смятая сорочка едва прикрывала наготу её расслабленных членов, волосы темно и влажно завивались у висков и шеи, в широко распахнутых глазах было сладко, пусто. Клодия повернулась, заметив его взгляд, и провела длинным указательным пальцем по тому шраму, что украшал удавкой горло, странному, ложному символу висельников. Потом ладонь спокойно легла на ещё один — рассекающий его грудь. — Необыкновенная, должно быть, судьба, — дрогнул голос. Она приподняла себя на локтях, и Гробовщик с удовольствием погрузил руки в распустившиеся косы, выпадающие из хитрого узла; влажные ленивые губы накрыли поцелуем его рот. Он медленно ласкался с ней языком. Груди жарко легли сверху, шелковистый живот Клодии волнующе опустился на его собственный — в каком-то смысле даже более откровенное переживание. Поёрзав немного, она устроилась на нём целиком, рискуя вновь распалить их, и опустила тяжёлую голову. Губы ожогом прижались к шее, пальцы замерли в его спутавшихся волосах. Так началась между ними обыкновенная, предсказуемая, волшебная и необходимая связь. Больше года Клодия приезжала в своём закрытом экипаже, церемонно заходила в лавку, встречала его первую улыбку надменным взглядом, словно выжидая чего-то — пока были дела, они не отвлекались, но иногда она приезжала и просто так. Шея Клодии оставалась нетронуто белой, но внутренняя сторона бёдер и крутые ягодицы темнели пятнами, грязными следами пальцев и губ. Он узнал, что ей нравится, когда её берут, как простую девку — задирая подол и бешено вбиваясь в упругое тело. Он любил, когда она кусалась и на потемневших губах блестела его кровь. Она была особенно прекрасна в моменты, когда рот её отрешённо скользил, натягиваясь на вздыбленный член — мерцали глаза под брошенной вуалью густых ресниц, губы лишались очертаний, горели алым кругом. Мир становился лишённым очертаний. Банально и необходимо, болезненная, нежная проза — возлюбленная женщина, послушная в руках, заляпанная смешавшимися телесными соками, берущая, отдающая. Она любила заплетать тонкие косы, которые терялись в его волосах, и катала в пальцах костяные бусы его ожерелий. Клодия забеременела во второй раз. В тот свой визит она особенно свирепо вонзала зубы в его плечо, скоро покрывшееся розоватыми разводами подсыхающей крови, а у Гробовщика от дурмана была особенно тяжела голова. Не желая на сей раз сдерживаться, он рывком перевернул её на живот, а Клодия забилась под ним, тесно сжимаясь, и всхлипывала от смеха. — Внутрь, хочу внутрь, — зашептала она сбивчиво. Гробовщик не стал сопротивляться — и после ещё лениво скользил в ней, постепенно остывая. Она тихо стонала с закрытым ртом и плотно смеженными ресницами. — Налей мне вина, хочу вина... В его доме за прошедшие месяцы незаметно появились длиннорукавные халаты, сорочки, трогательные чепцы; вот и сегодня, быстро облачившись в узорчатый шлафрок, она с ногами, как плебейский мальчишка, забралась в старое кресло. — Кислое, — поморщилась Клодия недовольно и отставила бокал. — Это не так. Кстати, я могу ошибаться, но... — Гробовщик сел напротив и подпёр голову рукой, — вы снова понесли? — Верно, я жду ребёнка, — брезгливо ответила Клодия и отвернулась. Он видел только розовую и хрупкую ушную раковину со сдержанным жемчужным зёрнышком да линию волос со сбившейся золотой сеточкой. — О. Подбородок Клодии вдруг задрожал. Или почудилось — она вновь закаменела. — Я не прекращала исполнять долг супруги весь этот год — женщина обязана, если муж хочет близости, следовательно, я не знаю, кто отец, он или... Боже, — она спрятала лицо в ладонях и умолкла. Внезапная демонстрация слабости настолько поразила Гробовщика, что он даже растерялся. — Я бы не стал так... — Я бы хотела зачать от тебя, — перебила Клодия, — родить зеленоглазое дитя, странное дитя. Я была бы рада. — Увы, — помолчав, сказал Гробовщик, — это невозможно. — Почему? — Клодия посмотрела на него. — Мы же не всегда аккуратны. Он пожал плечами, не зная, что ответить. Он был мертвецом. Пусть говорит, думает, ходит и любит — с момента смерти и семя его мертво, хотя горячее крови. — Жизнь моя, я не могу иметь детей. Это совершенно исключено. Клодия руками обхватила свои плечи и засмеялась. — Мужчины, — процедила она, отдышавшись. — Настолько уверены в том, что ничего не происходит без их на то ведома... Глупо. Даже ты такой! — Вы не поняли, — Гробовщик нежно взял её холодное запястье и прижал губы к мелко дрогнувшим острым костяшкам. — Я физически не способен стать отцом. Она задержала руку в его руке, позволяя ласкать себя, и некоторое время молчала. Гробовщик ощущал её пристальный взгляд. — Ты... хорошо, не будем, — голос стал мягче, — что же. Значит, мой терпеливый Седрик не усомнится в своём отцовстве, меньше тревог. Надеюсь, на сей раз у меня родится дочь. Как полагаешь?.. В прошлом ты предсказал верно. — Лишь надеюсь на то, что ваше желание сбудется, — улыбнулся он и наконец поднял глаза. Клодия тоже улыбалась, но на дне её взгляда прятался труднопостижимый холод. Больше они не говорили об этом. Она дрожала даже у растопленного камина, поэтому он предложил ей тонкую шерсть собственных одежд — его бледная, задумчивая и злая девочка совсем утонула во мраке, выступали только белый высокий лоб и узкие молочные запястья. Девочка — это было бы хорошо. Так сказала королева, услышав о том, что её графиня вновь беременна; когда-нибудь у детей родятся собственные дети, и внуки сызмальства будут связаны брачными договорённостями, весьма удобно. Клодия до самых родов продолжала работать, но куда реже заходила теперь к Гробовщику. Он опасался, что задел хрупкую гармонию души своей Тривии, но она сухо объясняла — у меня отекают ноги, я слишком быстро теперь раздаюсь вширь, моя грудь потеряла девичью форму, незачем. Однажды ему без всяких просьб и записок с пояснениями прислали фотографический портрет семьи. Хмурая Клодия была скромно одета — только изысканная вышивка воротничка говорила о её статусе, — Седрик улыбался немного скованно, но по-доброму терпеливо. Супруги не касались друг друга плотью, потому что даже на этой фотографии между ними сидел трёхлетний Винсент в кашемировом костюмчике, с аккуратно расчесанными волосами до плеч, сказочно хорошенький, удивительно похожий на неё и почти нисколько — на него. Вторые роды Клодии прошли в больших муках, она страдала многие часы, несмотря на то даже, что возле неё собрался целый консилиум врачей. На исходе светового дня она избавилась от бремени — Френсис родилась крохотной и лиловой из-за перетянутой пуповиной груди. Её спасли. Белокурый ребёнок. Желанная дочь. Клодия была очень слаба, но впервые со дня венчания пригласила Гробовщика к себе в поместье. Он не знал, зачем. Неуместный Седрик ходил по зале, бледный и враз осевший, тяжело опираясь на трость, порой останавливался и начинал вертеть в пальцах карманные часы. Он отпустил аккуратную бородку и теперь фигурно стриг усы. Взгляд пробежался по Гробовщику затравленно и бестолково, будто он не позволял себе задумываться о людях, с кем вынуждена была работать его жена. В спальне Клодии пахло ребёнком и болью. Френсис пока не было с матерью, один Винсент сидел на краешке кровати, а Клодия перебирала его волосы сонной рукой. Услышав звук шагов, он обернулся и поднял на Гробовщика весёлые глаза — точь-в-точь как у девочки, которую тот встретил на похоронах более десяти лет назад. — Пойди к няне, — велела Клодия, взмахнув рукой, — разве не видишь, у мамы гости? — А зачем вам такой большой нож? Винсент легко спрыгнул на пол, замер с опаской и любопытством. Гробовщик, бросив короткий взгляд на постель, положил руку ему на макушку и аккуратно пригладил растрёпанные локоны. Вопрос ребёнка повис в воздухе — но тот, не расстроившись, быстро выбежал из материных покоев. Дети видят гораздо больше взрослых. Бледная Клодия сливалась с атласом подушечек. Домашнее платье мягко вылепляло её тело, округлившуюся тяжёлую грудь, но под чепцом оставалось болезненное и замкнутое лицо его девочки. Гробовщик присел на стул. — Я почти умерла. Френсис очень измучила меня. — Я безмерно счастлив, что вы в порядке. — Девчонки забирают красоту матери и её здоровье... — Всё будет хорошо. — Странно слышать нечто подобное от тебя. Она определённо его дочь, — задумчиво сказала Клодия и выдернула руку. На лопнувших губах выступила капля крови, и она быстро растёрла её языком. — Этот нос, эти глаза... Всё в ней, я знаю. Ты был прав, — она помолчала, глядя на него пустыми глазами. — Всё кончено, мой друг. Я больше не хочу тебя, не хочу этого — хватит. — Почему? — Больше не желаю говорить об этом. А теперь уходи из моего дома. Взгляд его запутался в переплетении деревьев — сегодня тени тёмным лесом лежали на полу, взбирались по стенам, делали знакомое лицо чужим, голос — неузнаваемым. Клодия холодно и спокойно, хоть и безотрывно, смотрела на него. Тёмная лесная расщелина. Сумерки были её юдолью, а не весенний полдень. Сумерки, ливень и лес. — Ты на самом деле Смерть? — окликнула его Клодия напоследок. Гробовщик обернулся от дверей. Пришлось почти заставить себя привычно улыбнуться. — Я же говорил. Я не имею ни малейшего представления о том, сколько вам ещё осталось, графиня.

***

Клодию три раза пытались отравить, но всякий раз безуспешно — отец приучил её регулярно принимать микродозы распространённых токсинов, чтобы выработать толерантность организма, а Гробовщик уже несколько лет делал противоядия — от редких. Она была осторожна — но не настолько, чтобы перестать думать о её безопасности. Нападение ночью. Предательство королевы. Проникновение в стены особняка. Подкуп и предательство мужа. Открытая стрельба под видом теракта. Отравление. Падение с высоты и столкновение под поезд. Гробовщик без конца перебирал варианты, понимая, что сходит с ума больше из-за разрыва. Как человек. Как бывший жнец, в глубине души он знал, что изменить её судьбу не способен. После двадцати пяти Клодия перестала казаться девочкой, хотя вновь грациозно танцевала вальсы на балах. Куда бы она ни приходила, появлялись хищные взгляды и въедливые толки. Миражи дружбы. За несколько лет она сменила пять женских кругов, поскольку каждый раз оказывалась замешана в любовной связи с кем-либо из знакомых, родственников или даже супругов её подруг. Никто с уверенностью не мог ответить, изменяла ли Клодия мужу, но хотя бы о профессиональной её деятельности рассказывали трупы, что попадали к Гробовщику на стол. В пятьдесят девятом году она взялась за охоту на лис совсем особенных, почти вне своей компетенции — по Лондону раскинулась сеть шпионских гостиных. Тонкий и скользкий вопрос заговора. То ли иностранные агенты, то ли свободолюбивые республиканцы. Подобную сеть не убрать, просто уничтожая всех вовлечённых — влияние их порой охватывает даже королевские приёмные. Не для Клодии была эта работа. Он порой жалел, что она так бесстрашна. Гробовщик не знал деталей, но в сентябре Клодия уже подняла бокал за успешно закрытое дело. В октябре он получил неожиданное приглашение в поместье Фантомхайв. Начался сезон. Назначенный день встретил гостей мокрой росой, холодным стылым воздухом и общим весельем. Гробовщик наблюдал за нервными грейхаундами, которые сгорали от нетерпения; Седрик понимал в собаках — они были восхитительны. Маршрут начинался на западных землях Фантомхайв, там, где каменистая равнина таила много препятствий, бежал вниз по тёмному лесу и ещё ниже — через владения Мидфорда, доброго соседа-маркиза. Клодия, восседая в седле с жёстко выпрямленной спиной в элегантной амазонке и мужских бриджах, тихо переговаривалась со старшим егерем, и за ними уже выстроились рядком приглашённые дворяне. Восьмилетний Винсент, получивший дозволение купаться в острой влаге утра, следовал за матерью. Клодия всего на миг стиснула его пальцы своими, в плотной коже перчаток. Оба Фантомхайва устремились вперёд, как только оберегермейстер дал команду. Гробовщик ехал обыкновенным зрителем в экипаже, томясь от неясного предчувствия. Он настолько давно не бывал на охоте, что от громкого лая гончих барабанные перепонки натружено звенели в ушах. Процессия двигалась неравномерным потоком. Граф и графиня гнали свою выхолощенную стаю за господином пикером, конные гости посвистывали, поднимали шум взволнованного моря. Седрик величаво разъезжал по опушке и первым сорвался в чащу, как обычно, нетерпеливый во всём, что касалось охоты. Умеющая ждать Клодия презрела опрометчивую погоню, оставшись вместе с сыном и большей частью гостей. Сигнал!.. Две лисы пушистыми стрелами метнулись обратно в чащу, но им отрезали путь всадники, а потом всё потонуло в визге и лае злобной своры. Гробовщик вытянул шею, пытаясь рассмотреть в деталях — Клодия и Винсент вдвоём бросились в самую гущу, борясь за добычу. То ли смех, то ли вопли, то ли цокот копыт — через томительные движения человеческих потоков, через секунды и минуты очередная волна бросила в его сторону мать и сына. Клодия стискивала окровавленный кулак, вокруг рукоплескали, вуаль на её котелке распустилась от ветра. Винсент пытался успокоить своего норовистого гунтера, сцепив зубы — он был бледен от явной досады, но продолжал улыбаться. Второй рукой Клодия нетерпеливо подёргала туго затянутый на шее платок и негромко подозвала сына. Когда тот остановился рядом, шлёпнула его по щеке окровавленной перчаткой, тем самым по-архаичному правильно посвятив наследника в таинство охоты. Ох, Клодия!.. Гробовщик обладал излишне тонким слухом, потому всё ещё слышал жалобные повизгивания раздираемой бешеными псами лисицы; впрочем, его не беспокоила человеческая жестокость — как не беспокоят другие столь же естественные вещи вроде смены сезонов и темноты ночи. Бледный мальчишка со странным выражением трогал мокрую от крови щеку, крепко сжимая коленями бока своей лошади, а Клодия, отвернувшись, весело щебетала с белокурой подругой-маркизой, когда тишину разорвал выстрел. Дикий для традиционной охоты, он оглушил всех присутствующих. Гробовщик развернул экипаж в сторону леса, но перед тем не удержался и бросил взгляд на Клодию. Его Тривия застыла в седле, глядя на быстро бегущие по небу лёгкие облака, совсем ещё летние, и на красивом породистом лице отпечаталось выражение восхитительно хищной жестокости.