Тривия

Седрику Фантомхайву прострелили затылок, раскрошив верхнюю половину черепа и выбив часть мозга. Пока Гробовщик собирал осколки костей и пытался замаскировать ужасную дыру в переносице, ему казалось, он видит — лицо Седрика наполнено обидой и немного недоумением. Оно было похоже на разбитую тыкву. Хороший человек Седрик, почти десять лет назад согласившийся на полуфиктивный брак, бывший все эти годы молчаливым хранителем огромного особняка. При нём пассивные доходы Фантомхайвов выросли в пять раз, а утончённые светские вечера заслужили славу образца английского вкуса и стиля. Да и отцом он был, судя по всему, прекрасным — Гробовщик слышал безутешную Френсис, которая открыто плакала уже четвёртые сутки кряду. Клодия отдала все распоряжения и заперлась у себя. До дня похорон Гробовщик не видел и не слышал её. На церемонии же, которую проводили в местной церквушке, она, облачённая в траур, тихонько сидела подле детей и ближайших слуг, была бледна как смерть и настолько же неподвижна. Ни единый мускул не дрогнул в её лице, когда она ровным тихим голосом зачитывала свою надгробную речь. Красивый гроб спокойно опустился в земли фамильного кладбища. Гробовщика, сделавшего свою работу, заворожило сияние закатных лучей в окнах церкви, и он задержался — словно чтобы услышать горький упрёк, вырвавшийся из уст отца Седрика, который присутствовал без слегшей после известий жены: — Это произошло из-за тебя! — Я не понимаю, о чём вы, — сухо ответила Клодия. — Выстрел предназначался тебе. Не все знают, что ты — ищейка Её Величества, не все верят. Они хотели убить ищейку, но не подумали о том, что ею может оказаться женщина — на самом деле... — Если так, то я уничтожу их, — после паузы отозвалась Клодия. Платье её зашуршало, звук постепенно затихал; она старалась не бежать, но обернувшийся Гробовщик видел, как напряжены её плечи. Старый виконт обессиленно вытер лоб белой перчаткой — и вдруг ослабел в ногах, судорожно схватился за могильную решётку, пытаясь не упасть. Гробовщик бесшумно подошёл к нему и спокойно произнёс, глядя сверху вниз: — Боль не закончится. Старик заскрипел зубами, повернул напудренное желтоватое лицо и высокомерно задрал подбородок. Настоящий аристократ. — Подите прочь!.. — Прежде чем бросаться обвинениями во вдову, подумайте о душе, — посоветовал Гробовщик с ласковой улыбкой. — Боль не закончится, но станет тише и привычнее, если не раздувать пламя обиды и мести. Поверьте, я видел много таких, как вы. Говорят, старики тоже способны порой разглядеть истинную суть вещей, не зря Господь призревает в первую очередь их и младенцев. Вот и старый виконт вдруг совсем побледнел, став похожим на несвежего покойника, и отступил, даже не заметив, что дорогие его туфли полностью погрузились в чёрную слякоть. — Кто вы такой? — в ужасе прохрипел он. Гробовщик улыбнулся ещё шире. — Разве не очевидно? — мягко спросил он. Пальцами подцепил мелко трясущийся подбородок и быстро коснулся губами холодного влажного лба. Старик издал захлёбывающееся кудахтанье. — Не дрожите так, — прошептал Гробовщик, — я провожу вас. На кухне он велел согреть бедняге грога, а сам поднялся в крыло для гостей и, двигаясь в наступившей слишком резко темноте, добрался до своей спальни. Развязал шейный платок, повесил на крючок плащ и шляпу, на ощупь нашёл подсвечник и спички. Пламя заплясало, бросая отсветы на стены, и из контрастов соткалась бледная Клодия, стоящая у закрытого полотнищем зеркала. Она медленно развернулась. — Мне жаль, — пробормотал Гробовщик. Лицо Клодии стало злым. — Мне тоже. Жаль, что мой свёкор в общем-то прав. — Неужели? — Среди гостей на охоте оказался убийца. — Клодия резко метнулась ладонями по шерстяной пелерине, словно ей стало трудно дышать. — Но он не сказал другой правды. Я — виновата, я догадывалась, что это может случиться. Гробовщик шагнул в её сторону, поставил на стол подсвечник. — Подходящее ли время для того, чтобы говорить об этом? — усомнился он. — После утраты люди склонны обвинять себя. — Но я никогда не любила его! — почти выкрикнула Клодия и прикусила нижнюю губу. — Господи... Я заставила его вести игру, я влезла в эту политику и утянула его за собой, он понимал, что рискует, но разве способен он был отдавать себе отчёт?.. Он был наивен, как дитя. Даже если бы они знали, что это именно я за всем стою... они могли захотеть ударить по нему, думая, что это раздавит меня. Но я не чувствую ничего!.. — Тише, — прошептал Гробовщик и, сделав ещё шаг, заключил её в объятья. Она дёрнулась, зло пытаясь высвободиться, но силы покинули её, и она прижалась к его груди. — Жизнь моя. — Это ужасно бесит, — сдавленно ответила Клодия и надолго замолчала, уткнувшись лицом в его одежду; она не плакала, но он всё равно успокаивающе гладил её по голове и плечам. — Можно я останусь? — голос треснул крошевом тоски. Гробовщик губами коснулся её волос. — Конечно. В ту ночь они были близки, хотя — любовь эта была слишком похожа на утешение; наверное, она не лгала, говоря о пустоте в своём сердце, но всё равно по-сиротски отчаянно льнула к нему. Он ласкал её долго. Язык горел, её колени заключили его голову, как в сбрую, и лицо его стало мокрым от её влаги. После Клодия уснула, враз помертвев, и он, как и годы назад, смотрел на её осунувшееся, полное досады лицо, безмолвно красивое — и одинокое. Они сидели в летней беседке и тихо пили чай, глядя на играющих детей; Винсент был одет как рыцарь времен Генриха V, точно принц Хэл, разбивший французов, держал в руке игрушечный меч и что-то страстно декларировал. Ещё бледная от непрошедшего горя, но уже позволяющая себе смех Френсис читала отрывки из уморительных речей Фальстафа. Клодия сдержанно улыбнулась, увидев, как её дочь ловко перехватила деревянный меч и с природной грацией оттеснила брата в угол площадки. — Я познакомилась с одним японцем, мастером национального фехтования, который уже десять лет живёт в Лондоне. Он потрясающий. Хочу, чтобы он работал у нас — защищал моих детей. — Он служил дворецким ранее? — Нет, — качнула головой Клодия. — Но ты взгляни только, как они очаровательны — мы обязательно сумеем убедить господина Танаку. У меня предчувствие, что наши пути должны пересечься очень надолго. — Полагаю, предчувствие не обманывает ту, что ведает дороги, — сказал Гробовщик. Она скосила на него взгляд, и тёплые губы тронула мимолётная улыбка. — В тебе столько печали, друг мой. Иногда в твои глаза смотреть просто невыносимо. Спрятанные в каркас английских манер они не касались друг друга; он всегда был лишь «друг», более всего для уже кое-что способных понять мальчика и девочки, однако в то утро, третье после похорон, несмотря на тишину, которая наступила после отъезда иных гостей, он ощущал себя почти частью её семьи. Запретное чувство. Настоящий член семьи, который имел право сидеть за этим столом с Клодией, ещё не успел остыть в тёмном гробу. Она, не испытывая брезгливости, напоследок коснулась губами его мягкой холодной щеки. Любовники были забыты, Клодия отныне вела самый скромный образ жизни, почти перестав появляться в свете, надела чёрный капор вдовы и жила с Гробовщиком, как с тайным мужем. Её нежные руки спрятались за перчатками, охоты стали реже — как и званые вечера. Заговорщики, убившие ее Седрика, скоро отправились в Бродмур, Пентонвилл и Холлоуэй. Безупречно вежливый и прекрасно говорящий по-английски японец Танака был, разумеется, всецело очарован леди Фантомхайв; он поступил на бессрочную службу в поместье и вскоре стал если не другом, то ближайшим доверенным лицом Винсента и Френсис. В шестьдесят первом году Виктория, прекрасная леди Европы, мать девятерых детей, любимица Альбиона, друг французов и блестящая интриганка на арене мировой политики, потеряла сначала мать, а потом — и принца Альберта, своего возлюбленного супруга. Страна облачилась в глубокий траур, а сама королева на многие месяцы закрылась в Виндзорском замке. Клодия, по иронии судьбы разделившая со своим сюзереном одно и то же горе, часто бывала у неё. Гробовщику рассказывали не всё — но монарх и верная Фантомхайв вели друг с другом долгие разговоры о смирении, злом роке и человеческой силе духа. Виктория говорила: необходимо быть терпеливым и гордо сносить страдания, что Бог насылает на своих детей. Гробовщик не видел, но знал — Клодия вместо ответа прячет злой блестящий взгляд за длинными ресницами и, касаясь нежными губами мейсенского фарфора, делает из чашки такой глоток, чтобы обязательно обжечься. О делах с ней теперь разговаривал дворецкий королевы, странный и молчаливый Джон Браун с загадочным, неразличимым прошлым — казалось, он появился из ниоткуда ради того, чтобы становиться удавкой на шее тех, кто попадёт в немилость королевы; он же передавал особые послания, прочитав которые, Клодия вновь и вновь принималась за грязную работу. Оказываясь в Лондоне, она неизменно подъезжала к дому Гробовщика — и вносилась в лавку, всегда для неё открытую, цокая невысокими каблучками, заляпанными грязью и кровью, подбирая тёмный подол платья, с чёрной кружевной маской на бледном лице. Жемчуга её серёг и ожерелий терялись в его пальцах, ленты корсажа змеёй обвивали запястья, холодные губы почти вслепую — в тёмных сенях посреди свежесколоченных гробов — искали его губы; часы с ней были наполнены глухой страстью, которую не утолить за раз, и поцелуи часто пахли кровью, потому что кровью пахла вся она. Клодия отказалась от смирения, и не Гробовщику было указывать ей, как жить. «Мне уже больше тридцати, друг мой, — говорила она, когда, ненадолго успокоенная, лежала в его постели — нагая, лишённая стыда и прекрасная, — с тех пор, как встретил девочку вместе со старой гувернанткой, ты не постарел ни на год, а я стала матерью двоих детей, потеряла родителей и мужа; я уже не настолько гибкая и тонкая, какой была в двадцать два, когда ты впервые вошёл в меня, моя кожа скоро потеряет упругость и свежесть, волосы перестанут блестеть, и в них появится седина. Будешь ли ты путаться со старухой?» Он отвечал, что будет ласкать её до тех пор, пока она сама не перестанет того желать. Клодия смеялась и лукаво сомневалась, но оба они предчувствовали, что серебро не перевьёт её тёмные косы, а голос не сядет под тяжестью прожитых лет — смотря друг другу в глаза, они понимали, что Клодия покинет этот мир раньше положенного природой срока. Гробовщик желал бы отказаться от связи, но Клодия была его необходимым лекарством — он следовал методе старого графа, который заставлял дочь выпивать маленькие и почти безопасные порции яда, чтобы та не умерла от настоящего отравления; так и Гробовщик позволял этим каплям точить сердце, чтобы однажды, когда возлюбленной не станет, не быть заживо погребённым. Из-за того, что королева начала вести уединённый образ жизни и делала вид, что политика её интересует куда меньше демонстрации горя, в английском обществе вновь начали зреть антимонархические настроения. В прошлом Виктория ещё молодой девушкой подвергалась покушениям от лиц разной степени сумасшествия — но не стали ли отныне намерения заговорщиков серьёзнее? В марте шестьдесят шестого королева в своей лёгкой коляске каталась по аллеям шотландской резиденции Балморал. По правую руку от неё сидел всегда спокойный Джон Браун, а напротив — стройная невысокая женщина в шёлковом платье коньячного оттенка. Пёрышки на маленькой изысканной шляпке слегка качались от ветра, вуаль сеточкой скрывала лицо дамы; когда экипаж остановился перед каменным фонтаном, Виктория протянула аккуратную пухлую ладонь и по-матерински ласково погладила даму по плечу. Та, замерев на миг, склонила голову, убрала вуаль и поцеловала руку королевы, как вассал. Молодой мужчина, затерявшийся среди высоких деревьев, наблюдал эту картину и что-то безостановочно, горячечно шептал. Он был одет в сюртук благородного, но слегка старомодного кроя. Его звали Освальд Аддерли. Он тоже служил королеве. В то утро Освальд Аддерли зарядил полный барабан и, передвигаясь по роскошному саду как в жаре лихорадки, дождался появления королевского экипажа. Облизывая солёные от пота губы, достал револьвер и направил дуло королеве в голову. Однако сомнение и извечная слабость человеческой души подломили его решимость, и револьвер задрожал в стиснутых добела пальцах. Он бессильно опустил руку и, повесив голову, побрёл прочь, а губы его бормотали нечто трудноразличимое и наверняка безумное. В июне в Букингемский дворец вместе с Клодией поехал юный Винсент, только вернувшийся после весеннего семестра из Уэстонского колледжа — чтобы быть официально представленным той, кто с Божьей помощью в будущем станет его сюзереном. После аудиенции Клодия отправила сына с Танакой по делам, а сама — бледная и как больная — пришла к Гробовщику. — Она плакала, — сказала Клодия, закрепляя вуаль на шляпке; её удивительные, полные оттенков глаза смотрели сквозь, губы были бледны и искусаны, — поговорила с Винсентом, позвала меня к себе и просила... Боже мой, просила меня уехать на время куда-нибудь… на курорт, в пансионат — отдохнуть, забыться на месяц или даже больше. Как старуху... Меня пытаются выкинуть, как не нужный больше хлам, как отслужившее своё ружьё. Я пыталась убедить её, что мне не требуется отдых, но в итоге, кажется, всё равно уступила... Мне теперь нужно вернуться в поместье. Неужели всё, что от меня отныне требуется — быть обычным лендлордом, вести унылую жизнь вдовы и довольствоваться одним лишь воспитанием детей? — с отвращением поинтересовалась она. Разве — мало, подумал Гробовщик. — Почему вы так отчаянно стремитесь сжечь свою душу дотла? — спросил он. Юная Клодия бы разозлилась и бросилась прочь, выразительно хлопнув дверью и погасив этим стремительным побегом парочку-другую свечей; нынешняя только замерла и, устало усмехнувшись, опустилась на один из застеленных для неё пустых гробов. — Даже ты обвиняешь меня, — пробормотала Клодия, но резко подняла ладонь, — пожалуйста, молчи. — Она сама помолчала, погрузившись в тяжёлые размышления, пока, наконец, не выдохнула и не произнесла сухо: — Хорошо, я поняла. Я отправлюсь домой и буду заниматься хозяйством и детьми до конца летнего сезона. По первой необходимости выезжать в Лондон, Шотландию и Виндзор, когда королеве станет слишком одиноко — чтобы развлекать её. Если таков конец Цепного пса, если таково желание королевы, кто я, чтобы спорить?.. Она тяжёлым шагом покинула лавку, и стук её каблуков ещё долго звучал в голове Гробовщика, словно тиканье часов, свидетельствующее о неизбежном движении времени. Людям с детства внушают страх смерти, но отчего-то уже тысячи лет своего существования они стремятся ступить за черту; они бросаются в полные опасностей сумерки жизни, они влюблены в сны, они уничтожают собственные души даже без помощи паразитирующих демонов. У всего есть конец. Концом для Клодии Фантомхайв, которой не так давно исполнилось тридцать шесть, должен был стать дворянин не самого высокого пошиба по имени Освальд Аддерли. О, если бы Гробовщик знал об этом тогда; если бы он только знал!.. Однако он не был Богом, он даже опустился до человеческого мира и позволил себе привязаться к людям. Бесконечный бег по кругу. Змея вновь впилась острыми зубами в собственный хвост и тем замкнула всякую возможность движения по прямой. В июле в Букингемском дворце было необыкновенно людно и празднично для последних лет траура: королева официально возродила проведение турниров по фехтованию среди юных дворян со всего Альбиона. Получили приглашение и дети Клодии. За прошедшие годы не только Винсент повзрослел и обрёл особый шарм, научившись влюблять в себя товарищей и потенциальных невест, но и Френсис начала становиться настоящей леди, и в ней уже проглядывала фамильная жёсткость. Они были хороши собой, взяв всё лучшее от матери и отца, а руки их были столь же сильны, сколь и изящны. Находившийся в числе зрителей Освальд Аддерли напряжённо молчал, пока юные Фантомхайвы бились на шпагах с другими. Не отмер он, даже когда остальные недоверчиво наблюдали, как двенадцатилетняя Френсис после двух раундов победила брата и, польщённо улыбаясь, присела в глубоком реверансе. Его взгляд был прикован к простому трону, на котором восседала, величаво и одновременно скромно, сама королева. Её мягкое, некогда красивое, а теперь тронутое старостью лицо светилось доброй улыбкой. За троном неизменной тенью возвышался Джон Браун, а на стульчике рядом сидела та самая дама, которую он уже видел в Балморале — и не только там. Он несомненно узнал благородное, немного резкое лицо с тонкими красивыми чертами. Женщина, развратившая души многих мужчин и юношей, одна владеющая огромным поместьем, госпожа теней и, по слухам, покровительница лондонских колдуний. Фаворитка Её Величества. Всё лето Клодия вела переписку с королевой, настойчиво, хоть и ласково, убеждая позволить ей вернуться к работе. Раз за разом она получала отказы, приправленные даже большей лаской, но не оставляла своих попыток. И в августе, наконец, она распечатала очередной конверт и, не веря своим глазам, прочитала: «Дорогое моё дитя! К сожалению, император и президент Франц Иосиф пишет нам, что дела Австрии в войне с Пруссией и Италией совсем плохи. В конце июля в Никольсбурге между Австрией и Пруссией был подписан прелиминарный мир, который вновь перекраивает карту Европы и, кажется, может поставить точку в многолетнем соперничестве германских государств Союза. Мы никогда не стремились быть врагами или друзьями Германского союза, сохраняя нейтральную позицию, однако подобные изменения рождают обеспокоенность в сердце. Вы, дитя моё, часто просили меня вновь взять вас на службу, потому что приключения — ваш воздух и способ утолить сердечную тоску. Поэтому мы решили отправить вас в составе представителей дипломатического визита в Богемию, где и будет подписан окончательный мир. Вы — очаровательнейшее создание моего двора, остроумны и блестяще владеете языком, я уверена, что вы сумеете очаровать господина фон Бисмарка и помочь посольству в дальнейшем наладить и укрепить отношения со всеми немецкими государствами...» — Не совсем то, чего я желала, но как же радостно вырваться из опостылевшего поместья! — воскликнула Клодия, складывая уже не раз читанное письмо, и бережно вложила его в корсаж. — Итак, друг мой, что скажешь — ты убедился в том, что намерения королевы в отношении меня чисты?.. — Насколько это определение применимо к подданному, знающему самые грязные секреты империи, — ответил улыбкой Гробовщик. Клодия выразительно возвела очи горе. — И отчего ты только испытываешь к Виктории такую антипатию?.. — рассеянно спросила она и обмахнулась веером. — Кажется, ты не ирландец. — О нет. Я просто встречал подобных ей людей. Клодия глянула с тихим, незаметным почти вопросом, однако тот вскоре скрылся за беззаботным блеском. Она давно уже не спрашивала его ни о чём. — Напомни ещё раз, отчего ты заставил меня взять тебя с собой, — нежно перевела тему Клодия, закладывая папиросу в старый отцовский мундштук. За последний год она пристрастилась к хорошему табаку. — Сомневаюсь, что тебе просто хочется побывать в Праге и послушать немецкую речь. — Полагаю потому, что японский кудесник остался охранять ваших детей, а почти весь штат личной охраны уволился из-за требований прелестной королевы. Вы ведь отныне — простое гражданское лицо. Дипломатический иммунитет не защитит вас от организованного нападения, например. — Ты переживаешь за мою жизнь, — без выражения сказала Клодия, но перевела взгляд на окно, за которым двигались уставшие от августовского зноя зелёные леса. — В лучшем случае просто получу удовольствие от наблюдения за тем, как вы очаровываете суровых немецких вояк. Клодия улыбнулась. О, она осталась всё той же — эксцентричной, даже его нахождение с нею в одном купе несущегося из Брюсселя в Богемию поезда подтверждало это; единственная леди среди представителей чрезвычайного посла — и то в компании странного господина без имени и придворной истории. — Я буду с вами до самого конца, графиня, — сказал он в наступившей тишине. Клодия дёрнула плечами так, словно ей вдруг стало зябко. — Я знаю. К вечеру великолепный состав, исходя дымом и громыхая, прибыл на пражский вокзал, и Гробовщик занял положенное ему место позади дипломатических визитёров — среди обслуживающего персонала, слуг и военного эскорта. Подобное не смущало, даже так он был способен разглядеть её шляпку, покачивающуюся рядом с цилиндром посла, слышать лёгкий смех и прекрасную немецкую речь, когда она приветственно подавала руки кому-то из встречающих. Справедливости ради, его нахождение здесь могло вызвать вопросы, а кое-кому излишне суеверному показаться даже дурным знаком — но все уже привыкли к тому, что королева позволяет любимице всё на свете, и махнули рукой. А он прекрасно умел сливаться с толпой и ускользать от человеческого взгляда. Англичан разместили в блестящем охраняемом отеле. До полуночи Клодия ужинала и вела беседы в ресторации на первом этаже, кружилась в вальсе с галантными военными, не показывая усталости. По приезде она сменила дорожный наряд на великолепное бальное платье, быть может, слишком откровенно для нынешней английской моды демонстрирующее плечи и грудь, но красоту сложно судить. Впервые за годы она отказала чёрному и прочим оттенкам траура. Сегодняшнее платье было зелёным — как и годы назад, когда она решила стать любовницей Гробовщика, — и прекрасные изумруды сделали эти глаза полными прозрачного блеска морской воды. Ближе к часу ночи, поговорив с коллегами, Клодия откланялась и отправилась наверх, в свой номер. Остающийся незамеченным для других, Гробовщик тенью скользнул следом. — Я знала, что ты придёшь, — прошептала Клодия уже у самой двери и приглашающе распахнула её. Оглянувшись, зашла в номер, распустила шёлковые ленты и лениво-грациозным движением потянулась снимать крючки с петель на лифе, сладко приподнимающем её грудь. — Иди же. Иди ко мне... Она была возбуждена вниманием многих мужчин, её глаза лихорадочно блестели от выпитого вина. Рука Гробовщика, привычно скользнувшая под кружева между напряжёнными бедрами, сразу ощутила горячую влагу. — Вам так сильно понравился вечер, графиня? — спросил он, царапая ногтем край нательной сорочки. Ткань упала с плеча, обнажая одну покрытую росой пота грудь, упругую и полную, с нервным ручьём вены, бегущим от крупного твёрдого соска. — Мне даже захотелось кое-кого из них в постель, — с нежным вызовом бросила она. Их глаза встретились. Гробовщик только растянул губы в усмешке — он не ревновал её, и она прекрасно об этом знала, но играть в подобную игру было приятно. — Я бы посмотрел, как вы развлекаетесь с кем-нибудь в постели, жизнь моя, — сказал он, слегка отодвинул Клодию от себя и, взявшись за ворот, одним движением сорвал с неё воздушные кружева. Когда резкая, как пощёчина, страсть отступила, они ещё долго ласкались в жаркой постели. Опьянение Клодии ушло, оставив только замытую и немного печальную тень в её глазах. Летняя духота придавливала их к влажным простыням. Даже хотелось, чтобы ночь остановила свой ход. Гробовщик гладил её по распущенным волосам и ощущал, как наливаются тяжестью его веки. Клодия поцеловала его, промахнувшись мимо рта, посмеялась, рассеянно провела ладонью по костяным бусам и закрыла глаза. Сквозь дурманный вязкий сон Гробовщик услышал нежный скрип пружин; упругая перина приподнялась, раздался шорох одежды и чирканье спички. Отсвет упал ему на лицо. Клодия шепнула: «Не спится. Я спущусь к метрдотелю за папиросами» — он улыбнулся, просыпаясь, и вместе с шелестом её юбки услышал шорох за окном. Будто порхнула с карниза птица. Он не сразу узнал его. Он резко снялся с кровати и рванул свою одежду со стула. — Клодия, подожди!.. Дверь мягко закрылась за ней. В одно мгновение он оказался рядом с выходом, и тут же уши ему разорвало выстрелом. Ногти беспомощно скользнули по массивным граням дверной ручки. Скрип петель, ещё шаг — и Клодия тёплой тяжестью упала в его руки. Он встретил её удивлённый взгляд. По укрытому шёлком сорочки чреву быстро расплывалось очень тёмное пятно. Она открыла рот, как дитя, и закашляла кровью. Жаль, что жнецы нуждаются во сне. Жаль, что он слишком поздно понял природу шороха снаружи; никакая это не птица — это возник в ночи невидимый для людей посредник Бога, равнодушный жнец. Пришедший за жизнью его девочки. Гробовщик взял истекающую кровью Клодию на руки и отнёс её на кровать. — Я не... не... — пыталась сказать она, прижимая трясущиеся руки к животу. — Он... — Я скоро вернусь, — процедил Гробовщик, — и ты не умрёшь. Такие по-человечески жалкие слова — он ведь знал, он знал, что она обречена. Тьма коридора впилась в его близорукие глаза, стенной свет заплясал расплывающимися жаркими бликами. Гробовщик бросился по коридору, дыша как зверь и как зверь же слыша дыхание убегающего человека. Он настиг его меньше, чем за минуту, схватил за грудки и с силой втолкнул в пустой номер. Молодой, страшно бледный мужчина — один из секретарей посла — хватал воздух ртом, как морское животное, выброшенное на берег. Револьвер сорвался из ослабевших пальцев, с грохотом упал на пол. — Господин Аддерли, — сказал Гробовщик, — если не ошибаюсь?.. — Она должна была умереть! — вскрикнул Освальд Аддерли, и в лице его мелькнуло нечто безумное. — Ради... ради... — Ты сделал это по приказу королевы? — Гробовщик поднял его, как котёнка, и с силой вжал в стену жалко вздрагивающее тело. — Нет! — прохрипел Освальд Аддерли; его лицо побагровело, глаза закатились настолько, что показались белёсые полоски белков. — Ради королевы! Грязная шлюха не имеет право... О, она должна была умереть... — Хорошо, — Гробовщик нащупал в складках своей одежды рукоять восточного кинжала, того самого, которым его двадцать лет назад пыталась убить Клодия и который по неопытности забыла в лавке — тогда, поддавшись порыву, он превратил этот артефакт в одно из бутафорских оружий, скрывающих в себе его драгоценную косу смерти. — Я не сделаю это, другие сделают. Но ты расскажешь мне перед смертью, хорошо? Кинжал пронзил правое лёгкое. Освальд Аддерли захрипел, в уголках его рта вскипела кровавая пена. Гробовщик видел в расширенных пульсирующих зрачках перемотку плёнки жизни и механически читал её, думая о Клодии, которая умирала за несколько комнат отсюда. Освальд Аддерли вышел в запас и начал служить при дворе. Глядя на счастливую чету Виктории и Альберта, он сходил с ума от ревности и бешено превозносил объект своей любви. Когда принц Альберт умер от брюшного тифа, Освальд Аддерли отправил Виктории письмо с утешениями и робким предложением дружбы. Получил закономерный отказ. Виктория-Виктория-Виктория, сплошная Виктория была в голове Освальда Аддерли. В какой-то момент страсть настолько иссушила его, что он решился уничтожить её самым радикальным способом — тем более, что покушаться на королеву давно стало чем-то вроде доброй традиции. Но одна встреча — в Шотландии — изменила его намерение, когда Освальд Аддерли увидел, как близки королева и эта... эта... Он называл её шлюхой, он начал ходить по злачным местам и мрачным гостиным, пытаясь собрать информацию, распутать полотно слухов, выяснить, кто же такая эта леди Фантомхайв. Правда, как обычно, потерялась в высоком тёмном лесу; Освальд Аддерли жадно глотал полуправду, домыслы, узнавал, какой была Клодия, как она потеряла мужа — его, говорят, застрелил один из отвергнутых Мессалиной любовников... Как та имела связь с самыми тёмными сторонами Лондона, якшалась с преступниками и авантюристами. И этими грязными руками смела пожимать нежную руку королевы, и этим омерзительным ртом касалась кончиков её пальцев — она играла с её детьми, влияла на неё своими мыслями, марала губами тонкий королевский фарфор, таскала своих ублюдков на фехтовальные турниры в Букингемском дворце. Освальд Аддерли хотел прикоснуться к королеве, но из-за отказа его раздирали на части два желания — причинить той боль и оградить от мрака человеческой жизни. В его ненависти к Клодии тёмное неудовлетворённое желание сплеталось с завистью и злостью к женщинам вообще; он возомнил себя судьёй, и высший суд, порождённый сумеречным разумом, приговорил к смерти именно эту женщину. Чтобы Виктория лишилась тени порока, которую воплощала её подруга — потому что именно духовное страдание и одиночество вытачивали из неё ту, кто однажды наверняка станет властительницей мира. Вот почему Гробовщик не любил таких людей, как Виктория. Узнав, что леди Фантомхайв отправляется в Германию, Освальд Аддерли без особого труда вымолил себе должность секретаря. Ему было плевать, что его могут поймать на месте, хотя он сумрачно готовил план побега. Эта душа была потеряна в тёмном лесу. Он ожидал подле её двери, набираясь решимости войти, но ему повезло — Клодия вышла сама и тем невольно подтолкнула его к действию. Она же просто захотела выкурить пару папирос. — Ты влюбился в королеву и поэтому решил убить Фантомхайв? — Гробовщик сжал руку на дёргающемся горле, уже с ног до головы заляпанный кровью, и ощутил, как полубезумный смех начинает плясать на его губах. — Люди!.. О, люди!.. — Королева будет плакать из-за её... смерти... — вытолкнули трясущиеся губы. Гробовщик бессильно разжал руки и, развернувшись, вышел в коридор. Свет, темнота, свет, двери, испуганные шаги разбуженных выстрелом людей. Из покинутого им номера слышалось шуршание освобожденной пленки жизни: это жнец принялся за работу. Он, пожалуй, увидит нечто интересное. Надо же, столько лет молчать о самом себе, зная, что однажды кадры памяти Клодии заполучит безразличный слуга смерти и поймет, кем был ее странный друг — и почти выдать себя из-за одного жалкого убийцы. Люди. Всё же Гробовщику хотелось верить, что его инкогнито не будет нарушено. Жнецы не вмешиваются в жизни людей до тех пор, пока могут. Странные, ненужные мысли одолевали его, пока он шёл по коридору, боясь, что опоздал. Что оставил её одну умирать и что, войдя, увидит только тёмный силуэт Смерти, закончившей свою работу. Он успел. Клодия лежала на кровати, дыша странным коротким свистом, но попыталась приподняться и приветливо улыбнуться ему. — Я знала... — Он мёртв, — сказал Гробовщик, садясь на кровать, и взял её за руку. Он не мог заставить себя дышать, как раньше. — Он всё перепутал... но, пожалуй, только из-за этого не стоило оставлять его в живых. — Плевать, — выдохнула Клодия, и лицо ее скривилось очередной судорогой. Как она была прекрасна! — Я знала, что ты будешь рядом, когда я умру. — Отчего, любовь моя? — спросил он еле слышно, не выпуская её трясущейся руки. — ...что... ты и есть… Смерть, — прохрипела Клодия. Взгляд её остекленел. — Да, — сказал в наступившей тишине Гробовщик. Он слышал шаги жнеца, но не оборачивался. — Да. Чужая коса смерти с хрустом пробила ей грудь, и ленты с кадрами её жизни метнулись к потолку. Гробовщик встал. Пропитанная кровью одежда тянула его к земле. Кто-то из прислуги закричал, войдя в комнату, но он уже стал тенью для всех. Только удивлённый взгляд жнеца скользнул по нему. И равнодушно ушёл, возвращаясь к плёнке.

***

Горе сокрушительно. Оно обрушивается, как рухнувшие опоры здания, и погребает под обломками людей и детали их жизни. Гробовщик не помнил, что значит скорбеть, но, наверное, всё, что он испытывал, возвращаясь из Германии, и было тем самым чувством. Он был как бы разделен с собственными мыслями — те текли подобно воде за бортом, спокойно и правильно, не нарушая штиля и плеща тихой волной, — но боль сосала его изнутри. Жаль, что у жнецов не забирают души. Даже если полтысячи лет проработать наместником Бога, всё равно остаётся шанс так и не привыкнуть к горю. Из него получился никудышный жнец — и неплохой гробовщик. В жаркий полдень он сидел под опущенными занавесями своей лавки, бессмысленно разглядывая серебро паутины, которую плёл под потолком старательный паук, и услышал нежное звяканье дверного колокольчика. Дверь открылась, и в лавку зашёл пятнадцатилетний сын Клодии. Как истинный аристократ, он держал спину идеально прямой, а его туалет отличался продуманностью, несмотря на траур. Винсент снял цилиндр, вежливо кивнул. Не позволил своему сопровождающему, дворецкому Танаке, начать разговор. — Добрый день, — произнес он, и Гробовщика почти восхитила безмятежность его тона. — Мы уже знакомы. Вы оказывали нам свои услуги после смерти моего отца. Кажется, вы были добрым другом моей матушки. К несчастью, она недавно погибла. В глазах Танаки светилось сострадание, а Гробовщик подумал вдруг отстранённо, что синеглазый и темноволосый Винсент, взявший красоту матери, как нельзя лучше подходит к тонам его заведения. Наследник. — Мне жаль, — сказал он, — граф. Я читал сводку и опубликованный в газете фрагмент дневника убийцы. Он был сумасшедшим. Ужасная и нелепая смерть. Винсент признательно опустил ресницы. Интересно, что думает сама Виктория. Она-то явно читала весь дневник, а не только тот тщательно вылизанный безличный отрывок. В газетах Аддерли уже провозгласили ненавистником женщин, надо же. Отличный повод для поднятия женского вопроса. Совсем Гробовщику это не было интересно. — Я хочу, чтобы вы организовали её последнюю церемонию. Более того, — Винсент посмотрел на него в упор, — такой, собственно, была её воля, отчётливо прописанная в завещании. О Клодия!.. Надо думать, она оставила своему сыну подсказки, что этот странный человек — хороший союзник. Гробовщик тоже нисколько не сомневался в том, что королева в скором времени не просто пожалует юному Фантомхайву титул, но и назначит его новым Цепным псом. — У вас есть пожелания? — уточнил он. — Только сделать это побыстрее, — пробормотал Винсент, — ужасная жара, может начаться разложение, хотя морг самый лучший… её просто долго везли домой… Он был Фантомхайвом, и порода проступала сквозь мягкие полудетские черты даже с большей откровенностью, чем у Клодии, он прекрасно держал себя, а его глаза были настолько бездонны, словно он мог ведать, какая ужасная судьба ему уготована. Вместе с тем Винсент оставался ребёнком, поэтому при последних словах побледнел ещё сильнее и, не выдержав, отвёл взгляд. Дворецкий коснулся его плеча с неуловимой лаской. — Мой господин... — Танака, подожди снаружи, — неожиданно властным тоном перебил Винсент и выпрямился. Вернулась приветливая улыбка, хотя лоб его был покрыт испариной. — Я скоро тут закончу. Когда за слугой закрылась дверь, Винсент сделал шаг и вновь попытался найти взгляд Гробовщика. Тот спокойно улыбнулся в ответ. — Я знаю, что мать часто обращалась к вам по особенным делам, — откашлявшись, сказал Винсент. — учитывая, что я... вероятнее всего, продолжу её работу, я бы сразу хотел спросить вас кое о чём. — Не беспокойтесь, граф, — Гробовщик только взмахнул рукавами, — я же не откажу себе в удовольствии дальнейшего сотрудничества. Винсент вскинул глаза, заискрившиеся неожиданным смехом. Сладковатая стылая темнота коснулась сердца Гробовщика — слишком рано, слишком быстро, она ещё не успела остыть, он слишком хорошо помнит это выражение, он столько раз видел её такой же. Ничуть не странно — дети ведь часто копируют поведение родителей до мельчайших мимических деталей. Интересно, сколько раз за жизнь Клодии Гробовщик говорил себе не привыкать к ним. Не привязываться к людям. Сколько раз он напоминал себе, что они смертны. За эту четверть века. — Я хотел спросить не об этом, я был уверен, что вы не откажете, — улыбнулся бледный Винсент. — Я хочу спросить вас — кто вы такой? Гробовщик даже не нашёл, что ответить. Винсент вздохнул, пригладил волосы и пожал плечами. — Эх, попробовать стоило! Ладно, — он подхватил цилиндр, — можете не говорить сейчас. Я всё равно когда-нибудь узнаю… Хорошо, с вами свяжутся. Мы ждём вас. До встречи! Когда очередной наследник проклятья вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, Гробовщик снял шляпу и устало откинул волосы с глаз. Его смех разлетелся по комнате подобно шипящей пене и комьям земли. Ещё очень долго он не мог успокоиться. Ни он, ни люди не ведают дорог; всё пришло к тому, что очередной цикл замкнулся. Интересно, сможет ли он когда-нибудь найти иной путь. Когда смех опустошил его, Гробовщик встал на ноги и принялся за работу.