deine Tränen

Моя жизнь началась только тогда, когда я полюбил тебя. Johann Wolfgang von Goethe

16 марта 1960 год

      Женщина, укутанная в темный шарф синего цвета, вдыхала аромат моря, смотря куда-то далеко за горизонт. Она приходила на этот пляж каждый день уже на протяжении пятнадцати лет. Пустые карие глаза будто искали кого-то, бегая с одной стороны в другую. Лишь иногда давала волю слезам, не смогла сдержаться и сейчас. Тёплые капли текли ручьём по холодной коже лица. — Мама? — послышался рядом девичий голосок, — Пойдём домой, бабуля на ужин зовёт. — Милая, — та коснулась её ладони, успокаивая, — я ещё постою и обязательно приду. Ты поди пока, скоро вернусь. — Каждый день ты здесь маячишь! Почему ты никому не говоришь, в чем дело? — Потому что это дело касается только меня, иди в дом, немедленно! — повышая на дочь голос, выкрикнула она. Беловолосая девчушка мигом удалилась прочь с глаз матери. Она знала, что такой тон и лишние споры к добру ещё не доводили. Ей казалось поведение матери странным, она даже злилась на неё, потому что та не могла ничего рассказать. По крайней мере, она так думала. — Я все ещё жду тебя… — перед уходом прошептала Ольга и медленным шагом пошла в сторону избушки.       Сорвав беленький цветок, который виднелся из-за снега, она опустилась с ним на колени. Чувство боли и обиды, даже детской наивности, не покидали женщину ни на шаг уже на протяжении многих лет. Слёзы падали ливнем, даже погода плакала в этот день вместе с ней. — Твои любимые. — приложив подснежник к сердцу, та встала и все же нашла силы отправиться домой.       Изба стояла неподалёку. На лавочке около неё сидела мать Ольги — Татьяна. Она всегда ждала ее там, каждый раз надеясь на то, что женщина вернётся, и каждый раз, видя ее на горизонте, облегченно вздыхала. Слёзы дочери были крайне редким зрелищем для Татьяны, но сегодня Ольга все же не смогла сдержать эмоций, упав на колени перед матерью и, уткнувшись лицом в колени, начала кричать от чувств и боли. Пожилая лишь гладила ее по голове, все понимая. — Матушка, что же это такое? — голос дрожал, но она продолжала говорить, — почему же все так? — На то есть воля Божья, ласточка, Божья. — Почему же этот Бог не спас его? Почему, мама? — она начала бить руками о землю, прекращая истерику и пытаясь отвлечься от боли, терзающую ее душу. — Он наказал не его, мама, а меня.       Всю эту неприятную картину лицезрела дочь, стоявшая около забора. Кажется, она понимала, но недосказанность ломала ее. Анна никогда не видела своего отца, а ей ведь уже шестнадцать стукнуло в январе. Любопытство распинало, хотелось больше выведать у Ольги подробности, но только лишь начиналась тема — женщина становилась агрессивней и скованней, что и приводило к недоумению со стороны дочери. — Нют! А, Нют! Мамке то твоей опять плохо, фрица своего вспоминает. Ух, негодница! Позор семьи! — соседка Галина Ивановна жила прямо возле них, неприятная особа, грубый тонкий нос, смуглая кожа и три зуба во рту. — Тише, теть Галь! — Сама грубиянка — и дочь свою грубиянкой вырастила, ух, негодница! — откусив яблоко, старая карга все же зашла в свой полуразваленный дом. Вдова, все хозяйство у неё померло, а она других негодниками называет. Да и детей то у них и не было, несчастная женщина без радости в жизни, чего ещё то ожидать?       Все же, подумав, Ольга решилась начать рассказ о своей жизни до рождения Анны. Заметив ее возле забора, женщина позвала ее к себе и посадила около себя на лавке, бабуля же ушла в сарайчик, чтобы проверить свою живность и не мешать девочкам. — Анюта… — она заикнулась, не решаясь рассказать все. Ведь, белокурая девчонка думала, что её родной отец был фронтовиком и погиб в очередной битве, — пора тебе все знать. Дело было в сорок втором, мы тогда ещё не знали, что существуют телевизоры, — она усмехнулась, — В общем, …

29 октября 1942 год

      Наше село казалось тихим. Но ровно до тех пор, пока не ступила нога захватчиков. В некоторых посёлках и пригородах уже находились немцы, ходили даже разные байки, в которые, к удивлению, кто-то верил. Мол, такие они ироды. Но страх все равно охватил народ, когда пришло известие о заселении фрицев. Никто не знал, как к ним обращаться, говорить с ними или же сторониться. Солдаты долгое время не видели женщин, что у них на уме и их возможности — оставляли большой вопрос. Очередь не миновала нас, около заборчика остановилась машина неизвестной марки, за рулем автомобиля сидел статный мужчина в чистейшей форме, будто и не воевал вовсе. Его взгляд был страшен, всем было понятно, что этот человек довольно влиятельный. Низко посажены темные брови, миндалевидные глаза, холодно смотревшие вокруг себя, длинный нос и острый подбородок. Этакая страшная сила красоты. Из машины поспешно вышел парень, лет двадцати, может, на год-два больше. Он остановился около калитки нашего двора осторожно постучал в небольшие деревянные ворота. Остальные ребята, видимо, во главе с тем мужчиной уехали на соседний переулок. Моя матушка, увидев солдата из окна, перекрестилась и вышла из избы, приказав мне сидеть дома. Но, не могла я ее бросить и двинулась за ней. Понявший одобрение немец вошёл во двор и направлялся в нашу сторону. Колени охватила дрожь, ноги стали ватными, страх был неописуем. —  Mir wurde befohlen, bis zu unserem Angriff hier zu leben. (Мне приказали жить здесь до нашего следующего наступления) — видимо, он понял, что мы неистово дрожим от страха и мягким тоном спросил: — Du fürchtest dich vor mir? (Вы что, боитесь меня?) Я работала учителем немецкого языка в сельской школе другой области, ровно до тех пор, пока ее не захватили, устроив штаб. Поэтому без препятствий поняла все, о чем он говорит, и неуверенно кивнула. — Олюшка, что он говорит? — Татьяна не могла пошевелиться. Ей казалось, что эта беседа ничем добрым не кончится, особенно когда у второго собеседника оружие из-за спины торчит. — Говорит, мол, жить у нас будет. — А спросил-то что? — Боимся ли мы его? — Подлец фрицевский, ещё и спрашивает.        Немец лишь улыбнулся и вошёл в избу, оставив двоих на пороге. Те переглянулись и зашли следом. —  Kannst du mir ein Bett geben? (Вы можете предоставить мне спальное место?) — сидя за столом около печи спросил солдат. —  Folge mir (Следуйте за мной) — честно говоря, он был удивлён, услышав родной язык из женских уст, сколько времени на войне, так редко он это улавливал. Комната была небольшая: двухспальная кровать и тумба. Прозрачная кружевная шторка закрывала половину окна и придавала некий шарм, уют. Я хотела бы развернуться и уйти прочь, как моей руки коснулись мужские пальцы. —  Danke, Fräulein…? (Спасибо, госпожа…?) — Ольга, — я даже не смотрела на немца. Боялась даже зрительного контакта. — Helga? — с недоумением переспросил он, я лишь кратко улыбнулась, сдерживая смех. — Ja, Helga! (Да, Хельга!) — все же решила развернуться к нему, его рука все ещё гладила мою ладонь. «Что-то он затянул» — подумала я, смотря так же в его глаза. Никогда такого я не видела. Синие, как море. —  Ich heiße Friedhelm (Меня зовут Фридхельм) — все же его тон успокаивал меня. Что-то было в нем, утешающее. То ли, его мягкий голос, то ли улыбка. Почему я об этом думаю? Не могу же я взять и… — Оля! Где ты? Печь топить, бегом сюда! — мать кричала на весь дом, вводя меня в смущение. —  Ich muss gehen, Mama schreit schon (Я должна идти, матушка уже кричит) — рывком выдергивая руку, резко ответила я, вызвав недоумение у светловолосого. —  Ich verstehe (Я понимаю) — он отвернулся и подошёл к окну, а я побежала во двор за дровами.       Все мысли были заняты этим. Я не понимала, какие чары мной руководили. Я должна была взять и уйти, а не показывать свою слабость перед… Врагом! Да, это верно я подметила. Больше никаких проявлений доброты. Нужно быть жестокой к тем, кто убивает наш народ. Но как только я увидела в окне его профиль, даже дрова из рук повалились. Терпи, Ольга, терпи. Не дайся же ты врагу.