Точка невозврата

Почти семь вечера, а дышать по-прежнему нечем. Весь день по небу гуляли тяжёлые, будто налитые до краёв облака, но из них ни капли так и не упало. К вечеру стало прохладнее, а воздух всё равно остался спёртым и наэлектризованным. Он отлично проникал сквозь тонкую, почти невесомую ткань маскировочного плаща, но под надвинутым почти на глаза капюшоном волосы всё равно намокли от пота и прилипли ко лбу. Где-то в районе лопаток образовалась капля и поползла вниз вдоль позвоночника. Ледяная. Мерзко. Гай глотнул воздуха и медленно выдохнул через нос. Хоть бы уже скорее пошёл дождь. Может, тогда дышать станет легче? Нет, ни хрена не станет легче. Пока нет. И дело не в дожде. Пневматический инъектор с транквилизатором жёг ладонь, и Гай непроизвольно сжал пальцы в кулак. Правда — вот зачем он здесь. Правда — и транквилизатор может не понадобиться. Глаза устали от неонового разноцветья и мелькания голограмм, не смолкающий гул толпы давил на уши и раздражал, но ждать осталось недолго. У кого-то из прохожих пропиликали часы. Сегодня среда, сейчас семь вечера — а Рики очень пунктуален, всегда был таким. Скоро дверь старой аптеки откроется, и... Рики показался в дверях, и Гай сорвался с места. Удары в груди стали тугими и тяжёлыми — так бьют в челюсть: жёстко, смачно, с оттяжкой. Ещё не задан вопрос, не получен ответ, а уже больно. Больно даже просто смотреть на Рики. Он стал выше ростом и шире в плечах, отчего узкая талия обозначилась чётче. Прежняя порывистость движений сменилась ленивой грацией, которую некоторые идиоты в Кересе ошибочно принимали за апатичную вялость. А лицо... это было по-прежнему лицо Рики, но оно принадлежало незнакомцу. Четыре года неизвестности отделяли это лицо от того, которое Гай так хорошо знал и помнил. — Рики! В чёрных глазах мелькнула растерянность, но тут же пропала. Вообще всё пропало — не осталось никаких чувств, как будто опустилась какая-то внутренняя заслонка и оставила тебя снаружи. — Я оставил аэробайк неподалёку, — сказал Гай, с усилием вытягивая улыбку. — Пойдём, прокатимся. — Иди домой. Это прозвучало так серьёзно, так веско! Будто Рики говорил с высоты своего возраста, а Гай всё ещё не переступил порог Центра и не нюхал взрослой жизни. — Пошли-пошли, Рики, — повторил Гай. — Надо поговорить. Только не включай сейчас грёбаного упрямца, Рики, подумал Гай. Совсем не улыбается необходимость тебя вырубать, а потом практически тащить на себе, изо всех сил изображая хорошо поддатых туристов. Ну же, Рики! — Я уже всё сказал, Гай. Ну что, устроить момент истины прямо здесь, не сходя с места? — Не всё, — серьёзно возразил Гай. — У меня есть вопросы. И мне очень нужны ответы. Просто дай мне их, ладно? Я не так уж часто донимал тебя вопросами. Да вообще нахрен никогда не лез в твои дела. А стоило. — Нет, — отрезал Рики. Включил всё-таки! Каменная глыба, которую не прошибёшь. — Ты хочешь быть с ним? Чёрные глаза широко раскрылись. Но не от удивления — от страха. Ого, подумал Гай. И что такого страшного в простом вопросе? — Ты любишь его, Рики? Казалось, Рики замкнуло. Будто онемев, он ошарашенно уставился на Гая и вдруг взорвался: — Ты издеваешься?! В последнее время в Кересе Рики даже на оскорбления так бурно не реагировал. «Быть может, это разобьёт тебе сердце, но пойми — есть любовь, выразить которую можно лишь так, как это делали они». Так сказал Меченый? Ну так хер с ним, с сердцем, но пусть Рики скажет правду. Гай сунул руки в карманы плаща и стиснул пальцы. — Это любовь, Рики? — выдавил он, и тут его прорвало: — Если да, то так и скажи мне. Без этих грёбаных подробностей, как он тебя трахает по самые гланды! Без этой отмазы, что ты его чёртов пэт! Просто скажи, остался бы ты с ним, будь у тебя выбор? — Ты что, нахер, шутишь?! Не хватало только подраться прямо здесь и загреметь в офис мидасской службы безопасности. У Рики уже явно зачесались кулаки прекратить этот разговор именно таким нехитрым способом. — Нет, я, нахер, не шучу, — рявкнул Гай и схватил Рики за запястье. — Тебе всего-то нужно набраться смелости и сказать мне всё как есть. — Я. Его. Пэт, — отделяя слова, прорычал Рики и дёрнул рукой. Пальцы Гая разжались. — Я принадлежу ему. Точка. Точка будет, когда я получу ответ на свой вопрос, подумал Гай. Или всё было сделано правильно, и прошлое наконец отпустит, или это была ошибка, и её получится исправить. — Любовь — это то, что было у нас с тобой, Гай, — вдруг добавил Рики. От этого внезапного спокойствия в его голосе стало так тревожно, будто с неба вместо дождя вот-вот могли посыпаться камни. Как же трудно с тобой Рики, подумал Гай. Как же трудно произносить это снова! — Будь у тебя выбор... ты остался бы с ним? — хрипло, с нажимом спросил Гай. Потянулись бесконечные секунды молчания. Рики не отвёл взгляда — так и продолжал давить своей бездонной тьмой, полной муки, пока не произнёс убийственное: — Да. На плечо упала первая капля. Гай поднял лицо навстречу дождю. В прорехе между небоскрёбами показался аэрошаттл. Он снижался так плавно и красиво, что Гай невольно засмотрелся. Так глупо — внезапно залюбоваться заурядной фигнёй вроде шаттла. Тот мягко опустился прямо перед Гаем — в радужные разводы на мокром уличном покрытии. Двери открылись, приглашая войти в ярко освещённый салон, и Гай без раздумий шагнул внутрь. — Сеанс прерван. С возвращением, Гай. Не волнуйтесь, если вы чувствуете растерянность и головокружение. Переориентация сознания завершится уже через... двенадцать... восемь... пять секунд.

***

Гай судорожно вздохнул и открыл глаза. Удивительно, как быстро «там» забываешь, что это всего лишь путешествие в прошлое. Всё воспринимается так, будто происходит наяву, здесь и сейчас. Капсула приняла вертикальное положение и с тихим шипением открылась. «И на что это будет похоже? — вспомнился собственный вопрос и последовавший за ним ответ: — На рождение заново». Да уж, подумал Гай, в том плане, что выходишь «в мир» голым и едва держась на ногах, — точно. Хорошо, что здесь весь персонал электронный — всем похер, как ты выглядишь. Со дна желудка поднялась волна тошноты. Гай с опаской ступил на мягкое тёплое покрытие пола. — Примите душ, Гай, — раздался всё тот же мягкий синтетический голос. — Для окончательного восстановления нейротрансмиссии нужно полностью смыть инфораствор с поверхности кожи. — Да-а-а, да! — отмахнулся Гай. Он вошёл в душевую, выставил температуру и залез под тёплые струи. Почти так же его лицо омывал прохладный дождь. Когда это было? Минуту назад? Час? Целую жизнь? Гай выключил воду и уставился на своё отражение в зеркальной поверхности кабины. Он так и не привык к этому лицу, хотя носит его уже почти два года. «Прекрасные исходные данные, — отметил хирург, закончив первичный осмотр. — Если пожелаете, можно сделать более изящными кончик и крылья носа, более выразительными — скулы, изменить разрез глаз...» «Мне всё равно, — сказал тогда Гай. — Сделайте непохоже на то, что сейчас. И чтобы на меня вообще можно было смотреть». Будь хирург не андроидом, а человеком — точно охренел бы от такого пожелания. Позже, знакомя Гая с его новым лицом, он сказал: «Я использовал ваши данные по максимуму. Теперь на вас не просто можно смотреть — вами можно любоваться». За прошедшее время Гай оценил свой новый облик — тоже по максимуму. У отражения иронично изогнулась линия рта — такая же идеальная, как и линии носа... подбородка... скул... «Ну, ты определённо стал красивее», — увидев результат операции, заключил тогда Катце. В ответ на это Гай только пожал плечами. Красивее? Да плевать. Он вообще не заморачивался насчёт внешности. Красивый, некрасивый — какая разница, если рядом был Рики. Гай и внешность Рики никак не оценивал — просто в голову не приходило. И только сейчас, увидев его выходящим из аптеки, будто впервые рассмотрел. Это открытие буквально ударило под дых. Рики красив. Он повзрослел. И повзрослел без участия Гая. От правды даже во рту стало горько. А это тихое, но твёрдое «да» просто добило. Гай с силой шлёпнул зеркальную поверхность, та мягко спружинила, а отражение задрожало. — Ты этого «да» хотел? Хотел?! — зарычал он, глядя в чужое лицо. Несмотря на смягчённый удар, единственная ладонь запульсировала болью. «Вы напрасно отказались от биопротеза, — заметил хирург, проверяя, как восстанавливаются ткани лица после вмешательства. — Новейшие технологии позволяют воспроизвести конечность, практически идентичную утерянной. Вы даже смогли бы различать температуру и чувствовать прикосновения...» «Мне это не нужно», — перебил его Гай. Будь хирург человеком — сделал бы круглые глаза и бросился убеждать, но этот сразу уловил повышение тона и только вежливо кивнул. «Это глупо, — заявил Катце, придя в клинику на третий день после операции. — Изменить внешность, стереть память, но остаться одноруким? В чём смысл?» «Я не хочу ничего стирать, — спокойно ответил Гай. — Я хочу помнить. Без руки это получится ещё лучше». Взгляд Катце говорил: «Или ты сам идиот, или пытаешься сделать его из меня». «Что? — с вызовом сказал Гай. — Ты тоже мог убрать с лица рубец, но зачем-то оставил. Чтобы лучше помнить?» «Там всё напоминает о том, что произошло, — монотонно полетело изо рта Катце вместе с очередной порцией дыма. — Крыша едет, когда мне в каждой тени мерещится Рики. Достало ловить на себе косые взгляды, куда ни приди. Они ещё хуже прямых вопросов... Твои слова? Ты нашёл меня спустя полгода после нашего последнего разговора и сказал, что хочешь начать новую жизнь». «Да», — хрипло ответил Гай. Катце деловито стряхнул пепел в использованный стаканчик из-под сока и сделал новую затяжку. «Ну и как ты представляешь себе новую жизнь на старом месте? Думаешь, если сменил лицо, тебе перестанет мерещиться Рики? Или считаешь, дружки не узнают тебя? — Дымящийся кончик сигареты указал на пустой рукав. — В трущобах это норма?» «Я не вернусь в Керес», — серьёзно сказал Гай. «Ну точно идиот», — прочитал он во взгляде Катце и тут же услышал полное сарказма: «Хочешь попробовать попытать счастья в Нил Дартс — с таким-то лицом и одной рукой?» Керес или Нил Дартс — для монгрела третьего не дано. Не дано? «Мне нужно улететь с Амои, — спокойно сказал Гай. — Не смотри так. Я знаю, что ты скажешь... Что у меня не в порядке с головой, что я размечтался. Но ты можешь... Я уверен, что возможности у тебя есть. Если это будет дорого стоить, то считай, что дал мне в долг. Я и на операцию пошёл только ради этого — чтобы планета отпустила. Сейчас я ни монгрел, ни гражданин — местный топляк, пожалуй. Моя рожа пока нигде не засветилась... У тебя же всякая публика работает — сойду за своего. Я возмещу тебе все расходы. Быстро может не получиться, но...» «Как будто дело только в деньгах, — прервал его Катце. Сарказм в его исполнении был куда приятнее, чем этот лёд. — Твоя операция кое-чего стоила, но сильно по карману не ударила. Отправить тебя с планеты — задача не из лёгких и связана с определённым риском... — Взгляд Катце потяжелел. — Считаешь, у меня должны быть причины рисковать из-за тебя?» Гай смахнул со щеки прилипшую прядь и криво улыбнулся своему отражению. Лицо, перекроенное по высочайшим амойским стандартам, длинные волосы, которые, намокнув от воды, казались почти чёрными, стройное тренированное тело — и всего одна рука. Недоумение хирурга-андроида понятно. Как только платы в башке у бедняги не сгорели! — Нейротрансмиссия полностью восстановлена, — сообщил всё тот же синтетический голос. — Для просмотра протокола сеанса активируйте панель номер три. Гай накинул на плечи халат — такой же белый, как всё здесь, и вернулся в комнату. Белизну одной из идеально гладких стен теперь нарушала пронзительно-зелёная голографическая тройка. Протокол смотреть было незачем — всё объясняли два слова: сеанс прерван.