ort

      Посмотри на эти облака, говорит Гаррус; такая атмосфера — но мы опять не застанем дождь.       Ты приоткрываешь один глаз и смотришь, куда он показывает — на север, за горы, с которых вы только недавно спустились; на серые клубящиеся облака с редкими вспышками в самой их глубине — вот только они слишком далеко, в нескольких часах пути, а вас на юго-западе всё ещё ждёт неразведанная аномалия. Ты рада передышке, конечно; вы все трое рады, пусть и каждый по своей причине — Гаррус замазывает медигелем задетое плечо, Тали копается в подвеске остывающего «Мако», а ты просто лежишь; дышишь; оседаешь и поднимаешься, раскрываешься и сжимаешься, как влажный, пухлый мох у тебя под пальцами; когда снова накатывает тошнота, ты представляешь, как его маленькие ворсинки пробиваются сквозь твой скафандр, протискиваются в твои поры; окутывают тебя сплошным зелёным ковром и забирают с собой в землю — туда, где тихо, влажно и темно.       Когда ты в последний раз чувствовала капли дождя на своей коже? — раньше, чем тебя снарядили в одиссею, как тебе всё больше кажется, в один конец; раньше, чем целая мёртвая раса великодушно поделилась с тобой кадрами своего геноцида; раньше, чем у тебя появилась привилегия принимать душ в одиночестве и ровно столько, сколько ты хочешь. Такая паршивая альтернатива, если честно — даже ВР-записи чужого секса и чужих трипов приносят больше удовлетворения, чем твои попытки вымочить свою огрубевшую, онемевшую — омертвевшую — кожу под упругими прохладными струями солдатских душевых; даже если ты закроешь глаза — даже если протащишь с собой беспроводные колонки и включишь запись грозы на Мендуаре — даже если волосы твои будут пахнуть пылью, соломой и костром — дождь не прольётся, и работа в поле не остановится; и отец не зайдёт в дом, заливая потёртый коврик в прихожей, и мать не достанет из холодильника твой любимый морс, чтобы сесть в тишине у окна и смотреть, как тяжёлые громоздкие капли взбивают грязь в межах в пену.       Нам нужно выдвигаться, говорит Тали, но ты не хочешь даже открывать глаза; открытый простор равнины и высокое, пока ещё чистое небо над головой заставляют что-то внутри тебя сжиматься и плавиться, опускаясь все ниже и ниже до самого пупка; не отходи далеко — потеряешься, и мы никогда тебя не найдем; посмотри, сколько земли — сама себя не возделает. Когда вы на зелёных планетах, ты врешь им, что тебя укачивает в Мако — с радостью передаешь руль Гаррусу и пристально изучаешь данные на голографических дисплеях, пока не приходит время вдохнуть поглубже и выйти наружу. Ты ждёшь, день за днём, год за годом, что кто-то увидит — разгадает — что в корне своём ты не больше, чем фермерская дочка; что в среднестатистический день судьба галактики волнует тебя не больше, чем накатывающее желание размять на ладони табак и засунуть его себе под верхнюю губу; что убивать для тебя, на самом деле, морально ненамного сложнее, чем в детстве было палкой раскручивать хвосты завезённым с Земли поросятам. Твоя винтовка — это серп; твой шлем — выцветшая на солнце кепка; тот же объём такой же грязной, неблагодарной работы — и урожай точно так же достаётся не тебе. Альянсу даже в свое время не пришлось муштровать тебя как твоих одногодок, обкатывать, загнобляя индивидуальность до последней упрямой капли — твой отец принципиально не нанимал помощников; тебе до сих пор иногда любопытно, насколько принципиальным для него было само твое существование; заметил ли бы он пустоту, если бы всё получилось наоборот.       Всё одно.       Ты вызываешь экран омнитула, не глядя; касаешься упругого воздуха над кнопкой эвакуации; делаешь последние глотки свежего, чужого воздуха и заставляешь себя наконец проснуться; меньше, чем через минуту годы канцелярских недомолвок в отчётах и наивных допущений на медицинских осмотрах, материализовавшиеся в форме чёрно-белого фрегата-разведчика, засосут тебя обратно в бесконечно расширяющуюся пустоту, навстречу навечно неизбежному; а ещё менее, чем через минуту после этого, ты уверена, нам этот богом забытый мир упадут первые капли.