ort

      — Но почему я?       Искреннее недоумение и — разочарование? — в его голосе режет тебе уши, и ты сильнее сжимаешь пальцами переносицу, крепче обнимаешь свои ноющие рёбра второй рукой; вжимаешься глубже в неудобное жёсткое кресло и надеешься, что кто-нибудь сменит тему — но, правда, с чего бы тебе начало везти сейчас? Они все смотрят на тебя выжидающе; инстинктивное, почти истеричное любопытство очевидно — неважно, в человеческих глазах или нет; Рекс даже, кажется, скалится, елозя своим массивным задом по уже расшатанному сидению. Ты не хочешь смотреть на Аленко — незачем, противно; стыдно; рука Сарена на твоём горле не даёт нормально вздохнуть — Чаквас и медигель убрали синяки, но ощущение неподатливого камня, ломающего твою гортань, пока ты тряпичной куклой болтаешься над обрывом, даже ярче, чем было в самом моменте; ты хочешь просто пойти в свою каюту, свалиться на практически деревянный матрас и проспать несколько суток — и, может быть, проснуться где-то ещё — когда-то ещё — если это вообще обязательно.       Ты качаешь головой; пожимаешь плечами; скрещиваешь руки на груди и работаешь челюстями, обшаривая глазами потолок переговорной, выдавливая из себя столько раздражения, сколько возможно со сводящими лицевыми мышцами; пусть думают, что ты у них из этих — пусть думают, что тебе, по большому счёту, плевать, потому что ты сволочь, какую не стоит даже искать; не то чтобы ты не давала им повода считать так и раньше. Вот если бы кто-то, ты думаешь, прямо сейчас взял и положил на какие-то гипотетические весы весь твой героизм и всё твоё скотство — нежное участие и простреленные колени — что бы перевесило? — и если грязь изнутри вылилась наружу — как бы она выглядела? Стала бы Лиара стирать её своими нежными, осторожными пальцами, приговаривая, какой ты потрясающий спесимен? Стал бы Аленко беззастенчиво рассматривать её в тошнотворном пересыщенном свете ламп столовой, снова и снова рассказывая тебе о своей тяжёлой судьбине? Уильямс бы не стала, ты точно знаешь — Уильямс было плевать; Уильямс собственную грязь носила на самом виду, с гордостью, соглашаясь с тобой и утихомиривая пыл разве что из чувства уважения и субординации; а теперь её нет — и кроме, может быть, Рекса на всём корабле не осталось никого, кто бы встал поперёк этой вашей маленькой утопии, где диапазон мнений включает в себя либо кровожадную поддержку твоих методов, либо тихое, ласковое, заискивающее понимание.       А они всё ждут; и Лиара, наверное, даже хуже Аленко — ты не сомневаешься, что за его неудовлетворённым ретроспективным щенячьим героизмом сидит маленькая, паскудненькая мысль, что его жизнь ты оценила дороже жизни Эшли потому, что он тебе дорог; потому что ты не зря разговариваешь с ним каждый раз, когда спускаешься к себе в каюту; потому что, может быть, если сильно постараться, экзотика окажется делом проходящим, и двужильная умеренно авантюрная заурядность восторжествует; и вы оба, ты уверена, если прижмёт, открыто в этом признаетесь — потому что вы два взрослых человека, не раз и не два заходившие в эту реки и отдающие себе отчёт об образе жизни, которые сами для себя выбрали — в отличие от Лиары, которая хмурится вот прямо сейчас, осматривает твоё лицо, пытается поймать твой взгляд, растерянная; выбитая из равновесия собственной растерянностью. Лиара, милая Лиара, едва ли знающая, что такое ревность помимо слова из человеческого лексикона; трогательный храбрящийся ребёнок, не понимающий, почему спасение хотя бы одного из её сопартийцев приносит ей не облегчение и горькую радость, а раздражение и сомнения; разливаются у неё в груди, жгучие и шипящие, как кислота молотильщика — и, наверное, после сессий обнимания вечности ради бесценных протеанских секретов какие-то двери в обоих ваших сознаниях остались открыты нараспашку, потому что ты чувствуешь всё это как своё — каждую новую тяжёлую каплю холода у неё в животе; каждый новый едкий укол по её уверенности.       Наконец, ты сдаёшься — встречаешься с ними взглядом, делаешь вдох; ставишь Аленко на место — он удивлён, но не слишком искренне; это всего лишь формальность, и вы оба это понимаете, потому что, едва твои последние слова затихают, Лиара вскакивает со своего стула и решительно нависает над тобой — извините, говорит, что перебиваю, но у меня есть идея; и ты извиняешь; раскладываешься, как бумажный человечек, вытягиваешься в полный рост посреди комнаты, закрываешь глаза и смотришь, как новые потёки марают девственно-голубой.