СынБины-мои-СынБины.

Лес. Кромешные заросли и ни единого просвета. Сынмин засыпал на своей кровати. Он чётко помнил, как укрывал одеялом их с Чанбином по голову, стараясь выровнять дыхание, сбившееся от страха. Тогда каким образом он очнулся посреди леса? Но самое главное – он очнулся в одиночестве. - Минни… Голос шёл из ниоткуда и одновременно отовсюду. Завлекал в глубину леса, хотя Мин уже был глубже некуда. Сынмин кое-как поднимается на ноги, обтряхивая налипшую мокрую траву. Она была засохшей и не росла, а просто лежала, словно её специально тут просыпали. Едкими отпечатками следы от места, где он стаял, вели дальше за колючие ветви. Следы явно не его. Это был Чанбин. Внезапная догадка вынудила Мина бешено устремиться, умело примеряя роль преданной ищейки. Следы всё не кончались, лишь становились редкими и отыскать их всё труднее с каждым пройдённым расстоянием. Наконец, след оборвался. - Минни…. – раздаётся оглушительно прямо в голове - Я здесь…. – он не верит этому голосу. Нет, это не Чанбин. Его заманивали куда-то, а он, как последний дурак, повёлся. Сынмин затыкает уши, но голос не утихает. Говорит и говорит, зовёт и зовёт, терзает изнутри, применяет самые изощрённые инструменты. Сынмин продолжал идти, но уже не по следу. Он продолжал надеяться, но уже на другое. Хотелось просто скрыться. Убежать не от страшных монстров, наверняка, блуждающих по округе, а от самого себя, от ответственности. Он любил Чанбина. Он не мог так поступить. Однако плечи шестнадцатилетнего парня не сумели выдержать груза, возвешенного на них. Сынмин корил себя. Заблудился в дороге, в мыслях, в отрицании…. - Минни! – прорывается более чётко. Сынмин вскидывает голову, отнимая руки от ушей. Перед ним стоит маленький мальчик, не знающий, куда податься. Он не имел шанса двинуться. Сынмин видел причину. Она стояла прямо за мальчиком. Не давала спокойно уснуть. Преследовала везде. Эта причина стала их самым большим страхом. - Чанбин, стой, где стоишь. – в успокаивающем жесте выставил руки перед собой. - Минни, что происходит? – дрожащими нотками по уху режет. - Просто делай, как я говорю. – шептали, боясь быть услышанным кем-то ещё. - Оно… - сглотнул слова мальчик - Оно у меня за спиной, верно? - Всё хорошо, Бинни. – стараются усмирить, клокочущую крыльями в агонии, птицу - Сейчас всё закончится. - Я чувствую, как оно касается меня, Минни….. –когда детское тельце обхватили огромные костлявые, будто вымазанные в саже, нечеловеческие руки, маленький Чанбин изо всех сил старался не заплакать от страха. Он только хотел слушаться брата и верить, что ему не грозит опасность. Верить, что всё будет хорошо. Но главное – верить в брата. Сынмин же замер. Только на секунду. Однако и этого промедления хватило с лихвой неизвестному существу, дабы утянуть ребёнка за собой. Широкая чёрная ладонь закрыла мальчику рот, перекрывая любые звуки, норовившие вылететь из горла, а бесформенное тело, нависающее сверху грозовой непроглядной тучей, подалось назад. Слишком резко, чтобы Сынмин успел хотя бы ухватиться. Существо плюхнулось в мель на луже, исчезая. Брызги, как после грандиозного прыжка в бассейн, разлетелись вокруг, размывая землю. Мин хлопает ладонями по воде, отчаянно разгребает волнистую поверхность. Грязный, словно чёрт в дыму, он не понимает, что хочет отыскать в жалкой лужице, поглотившей его братишку. Он останавливается, когда различает в отдалении звучный смешок. Совсем не взрослый. Весёлый топот ножек в сапожках и маленькие ладошки, измазанные землёй, накрывшие веки. - Кто ты? – Сынмин задал вопрос, на который ответ вряд ли получит. И он был прав. Его лицо перестало чувствовать холод. А, открыв глаза, он видел впереди лишь белую пустыню. Земля потрескалась и вместо солнца – неровный тусклый диск. В подобном месте воды отродясь не видывать… Это значит только одно – он упустил возможность.

::6::6::6::6::6::6::6::

Земля под ногами вибрировала с каждым разом всё сильнее и сильнее. По близости ни единой души и лес перестал быть таким красивым, как раньше. Он устрашал высокими лысыми деревьями, плотно прилегающими друг к другу стволами. Вместо, ставшего привычным, пруда, по середине расположилась дождевая лужа. Тёмная-тёмная. Казалась, что внутри дыра или колодец, может даже тоннель к центру планеты. Его голову покинули всякие идеи, стоило земле под ногами успокоиться. Но вместо неё начали вибрировать карманы куртки. Заглядывать в них не хотелось, да и не пришлось бы, ведь содержимое посыпалось через края, заполняя грязь, оставленную ливнем. Камни выплывали наружу из ткани, словно чем-то вытесняемые и им не было конца. Чанбин не знал, кого позвать на помощь. Не знал, куда идти. Он хотел лишь очнуться, зажмуривал глаза, но ничего не менялось. Потом появился «друг». Смотрел пронзительно глазницами. Брат не успел и пальцем его коснуться, как мир перед глазами остыл. Он чувствовал, как чужие длинные конечности утягивают его на самое дно. Чувствовал тяжёлое дыхание, хотя находился в ледяной воде. Он не ощущал холода, но откуда-то знал и понимал, что вода в бездонной луже точно ледяная. Как и руки существа, отпустившие давно. Теперь глаза заполняла непроглядная тьма. А вниз тянули карманы, набитые плоскими камнями. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем в лёгкие поступил воздух. Понадобилось некоторое время для прихода в более-менее осознанное состояние. Встряхнув головой, как щенок, промокший до нервов, Бин-бин оглядывается. По сути, он и являлся сейчас этим самым промокшим щенком. Потерянным щенком. Продрогшее миниатюрное тельце выбралось из ванны еле-еле, с потужными вздохами и постоянном чувстве обречённости. Если это та же ванная комната, что и в реальности, значит и за дверью находится всё тот же дом. Половицы не прогинаются под подошвой. Наводят на странные мысли нематериального. Ребёнку сложно объяснить свои потуги мышления умными речами. Если бы его спросили сейчас «каково среди здешних пейзажей», он бы сначала заплакал, а после пнул вопрошающего прямо по коленной чашечке. Ведь всё просто до жути, к чему вопросы. Ему страшно… «Друг» не такой, каким представился. Вёл себя не так, как до. Они не ругались, Чанбин его не злил и даже соглашался играть по ночам, превозмогая сон. И когда он неожиданно засыпал, то всё равно оказывался в постели. Будто «друг» проявлял заботу, относил мальчишку на мягкие одеяла, давая отдохнуть после изматывающих игр. Иногда Бину казалось, что «друг» им питался. Высасывал по грамму, такую необходимую здоровому малышу, энергию. Он боится. Он всего лишь ребёнок. Да, ему исполнилось 10 и он горд собой. Однако сейчас готов провалиться сквозь пол от собственной трусости. Несколько шагов. Всего несколько шагов нужно сделать, чтобы вернуться. Но правда ли он вернётся. Правда ли по ту сторону будет его семья? Вдруг это очередная ловушка? И нет там никакого спасения. Нету Сынмина со своей извечной чрезмерной опекой. Даже родители о нём так не волнуются, как это делает брат. Возможно, он ему роднее мамы с папой. Возможно, стоит преодолеть страх, сводящий ноги дрожью, и совершить необходимые несколько шагов. Резко выдохнув, Чанбин разводит дверцы в стороны с громким скрипом.

::6::6::6::6::6::6::6::

Дом у кромки горизонта смутно похож на тот, в который они всей семьёй заселились около месяца назад. Совсем недавно, а уже столько всего произошло, что не хочется верить ни в сон, ни в реальность. Что бы с ними ни творилось – всё определённо вело к какому-то жуткому исходу. Сынмин был уверен – ему нельзя идти к краю. Сынмин знает – он не сможет не пойти. Ведь де-то там, возможно, лежит без сознания его брат, пожираемый или истязаемый неизвестной сущностью. Ему хочется верить во что-то. Он даже в себя поверить не может. А надежда на лучшее всё же теплилась глубоко в груди непробиваемым щитом, пустившем мелкую трещинку. Добраться до цели оказалось проще, чем думалось изначально. С каждым шагом расстояние будто само по себе сокращалось вдвое, что облегчало поставленную задачу и чему не мог не порадоваться Мин. Ни ветра, ни живности, никого и ничего, необходимого для излишнего шума. С одной стороны – что может быть лучше. С другой – ощущаешь себя крохотным и беспомощным. Ты один или нет – не знаешь. Ведь никто не подавал тебе знаков. И лучше бы Сынмин не задумывался об этом, ведь получил этот самый знак. Белоснежная ткань всколыхивается. Не от порывов воздуха, нет. Её ударили. Сынмин уверен в этом. Он понимает происходящее за долю секунды. Он понимает всё настолько чётко, как никогда раньше ничего либо не понимал. Он не один здесь. Мысль исчезает, уступая место оцепенению. Мин пугливый парень. Очень-очень пугливый. Ему нельзя ходить в комнаты страха. Его нельзя водить на сеанс фильмов с пометкой «впечатлительным вход воспрещён». Его нельзя пускать на хоррор-квесты. И это не потому что он станет визжать, как ненормальный и реветь навзрыд. Это потому что в страхе Сынмин себя не контролирует. Он может навредить тому, кто его обидел. Он будет драться и кусаться, мелко мстить людям, посмевшим посягнуть на его нестабильную нервную систему. И если обычно Мин вступал в шуточную боевую стойку, приготовившись к финальному воображаемому прыжку, то теперь он мог лишь кусать и поджимать губы. Где-то рядом с ним есть кто-то. И это совсем не человек. К тому же он его не видит и может только догадываться о присутствии постороннего. Поэтому, не придумав ничего лучше, Ким на ватных ногах приближается к развешанному на дворе постельному белью, медленно дёргая за краешек наволочки. Путь обратно до веранды сокращается вдвое. Ему не отвечают. С минуту стоит абсолютная тишина. И к ёё концу, нарушается равновесие не только стабильности, но и скользкой переменной: остервенело шурша, одна за другой с верёвок рывками сдяргиваются простыни, оседая на траву. Последняя простыня, оставшаяся нетронутой, проминается вперёд под напором чужеродного воздействия. Ткань натягивается и намокает от липкости костлявой смоляной ладони. Той же, что утянула младшего на дно лужи. Принадлежавшей тому же существу, от которого они не могли скрыться. Когда простынь медленно спадает на бледный нестриженный газон, Сынмин понимает - теперь его очередь бежать. И он срывается с места, перед этим не забыв плотно захлопнуть дверь. Он знает, что она его не спасёт и всё же запирает за собой все возможности войти. Откуда ему знать, могут ли сущности, подобные той, с которой они с братом столкнулись, проходить через стены, появляться из-за углов или выползать наружу из-под кроватей. Он не знал ничего, только предполагал не понятое. За последней дверью обнаружилась общая спальня. Закрытый шкаф манил к себе и Мин не мог отказаться от соблазна. Если дальше его ждала ещё одна неизвестность - он вернётся за братом, как бы странно ни было. Если это сон – то он просто очнётся, а Чанбин будет лежать рядом. Весёлый и невредимый. Тёплый и ждущий его пробуждения ради того, чтобы сыграть в камушки, бережно собранные на берегу злосчастного пруда.

::6::6::6::6::6::6::6::

Мальчишка неуклюже выпутывается из вороха одежд, вываливаясь наружу с тихим стуком. По полу разбросаны вещи, тусклый свет из-за потрёпанных занавесок проливал свою неприглядную истину на твёрдые стены. - Чанбин, очнись! – только после пары секунд он заметил брата, тормошащего за плечи….его? Нет. Это какая-то ошибка. Вот же настоящий Чанбин. Только что вошёл в спальню через шкаф. Внезапная догадка вскруживает голову и даёт поддых, создавая коктейль из ужаса и предзнаменования. - Минни… - привлекает к себе внимание брата Бин, подойдя поближе. Ким оборачивается к нему потрясённо раскрыв глаза, теперь напоминавшие по форме самые настоящие блюдца из маминого сервиза – Я же здесь… Зачем ты кого-то будишь?... – его тихий голосок молил брата о просьбе побыстрей отойти от кровати. От иллюзии созданной тем, от кого они скрывались. И в итоге сами же к нему пришли. Покорно помахали рукой и заперли себя же. Сынмин, не выпуская хрупких «детских» плечей из, посиневших от сильной хватки, ладоней, завёл взгляд к тельцу, покоящемуся на кровати под бугристым одеялом. Его голова отказывалась поворачиваться, но боковым зрением он мог отчётливо видеть, как вместо пухлых миниатюрных губ, в широкой улыбке раскрылась пропасть, напичканная острыми клыками. С них стекала липкая слюна, изо рта смердело. Из горла слышался лишь хрип, похожий на последнее непроизнесённое слово умирающего старика. Всмотревшись в очертания кровавой пасти на лице, подобному ему, Чанбин резко понял – реальностей в месте, куда их с братом занесло, настолько бесконечно, сколько и камней в его бездонным карманцах. А сами они, возможно, скоро превратятся в игрушечных кроликов. Таких же, какой лежит у подножья кровати со вспоротой шеей, из которой вытекает вата огромным вздувшимся комом. Чанбин всегда улыбался. Он смотрит на не-себя. Смотрит на не-свою улыбку. Чанбин больше никогда не улыбнётся. Он больше не сможет видеть своё отражение без страха. Чанбина будут преследовать воспоминания о кровавой слюнявой улыбке на не-его лице. Чанбин больше не сможет завести друзей. Не сможет ни с кем общаться кроме брата. Если выберется из жуткого сна.