Возвращение Королей

Джон пробыл в камере совсем недолго, не больше двенадцати часов, однако за это время он вдоволь успел подумать над своими мыслями. Джон ненавидел себя за то, что дал слабину, поддался чувствам, тем самым навредив всему королевству, особенно своему родному Северу и сестрам. Он не сделал того, что должен был и теперь невозможно ничего изменить… Угрызения совести терзали его душу и перед тем, как он оказался заточённым в маленькой грязной камере. Теперь же, когда все пространство для Джона ограничилось четырьмя каменными стенами и кромешной темнотой, сомнения и вовсе не давали покоя ни на секунду, заставляя сердце сжиматься. Но уже поздно рвать на себе волосы, время невозможно повернуть вспять. Железные замки заскрежетали. Звук был, прямо скажем, неприятный, но любому узнику он машинально кажется сладкой песней, даже если ему предстоит умереть в драконьем пламени. Дверь отворилась. Как Джон и ожидал, на пороге стоял Серый Червь с парой Безупречных. Сопротивляться не было смысла. Взглянув на «изменника» с отвращением, Безупречный грубо поднял его за локоть. На Джоне были наручники, однако он не хотел, чтоб на казнь его тащили под руки. Резко высвободив локоть из пальцев Серого Червя, он сказал, что и сам в состоянии идти. Дорога до Драконьего Логова показалась осужденному бесконечной. И вот они подошли к лестнице, ведущей на арену. Еще минута и, наконец, перед Джоном предстала его королева. Она смотрела холодным пустым взглядом с высоты своего сидения, и никакие эмоции, положительные или отрицательные, не проскальзывали на её строгом лице. На Дени было черное кожаное платье, плечи которого сшили на манер крыльев. На груди красовался красный трехглавый дракон Таргариенов. Волосы королевы были туго заплетены в косы, причудливо соединяющиеся на затылке. Будь ситуация иной, Джон отметил бы ее великолепие, но сейчас ему было не до этого. Его немного волновало предстоящее сожжение. Позади девушки в темноте что-то зашевелилось. Конечно же, это огромный черный Дрогон ждет, когда ему позволят расправиться с «изменником». У Джона по спине пробежали мурашки — лучше бы он умер тогда от мечей своих братьев, чем теперь от пламени, извергающегося из пасти «ребенка» его возлюбленной. Джон стоял и смотрел в глаза королевы, на дне которых словно загорелись маленькие огоньки, и она заговорила железным голосом: — Джон Сноу, я, Дейенерис Бурерожденная, из дома Таргариенов, законная наследница Железного трона, законная королева Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Леди Семи Королевств и Хранительница Государства, Матерь Драконов, Кхалиси Великого травяного моря, Неопалимая, Разрушительница Оков приговариваю вас к смерти за государственную измену. Тут она сделала паузу, словно ожидая его последнего слова. Джон решил не пренебрегать такой возможностью. — Зима пришла, — спокойно произнёс он. В ответ на этой Дейенерис улыбнулась как-то неестественно и криво. — Дракарис! — блеснув глазами, сказала Матерь Драконов. Огромная морда Дрогона показалась позади королевы. Увидев, кто перед ним, он помедлил, но Дейенерис вновь выкрикнула: «Дракарис» уже громче, пасть дракона открылась, и из нее вырвалось пламя. Оно охватило Джона, обдало его горячими потоками, проходящими под руками, между ног и смыкающимися позади мужчины. Джон упал на колени, думая, что не так хотел бы встретить свою кончину. Однако боли не последовало. Мужчина чувствовал жар огня, но он не обжигал, а лишь согревал. Опустив глаза, он с удивлением обнаружил, что одежда его горит. Но сам он был по-прежнему жив. Джон снова поднял взгляд на Дейенерис, которая явно не верила своим глазам. Одежда на мужчине продолжала гореть, языки пламени лизали его кожу, не причиняя ей ни малейшего вреда, Дени не шевелилась, Серый Червь тоже, все пребывали в откровенном недоумении. Длилось это около пятнадцати минут. Все замерли в ожидании, хотя было очевидно, что Джон не собирается умирать. Когда огонь погас, полностью испепелив тюремную одежду бастарда, он, абсолютно нагой, измазанный сажей и пеплом, встал и выпрямился во весь рост. Не отводя укоризненного, холодного взгляда своих серых стальных глаз от Дейенерис. Серый Червь уже приготовил копье и направил прямо в сердце осуждённого, но королева остановила его, сделав мимолетный жест рукой. Глаза её, абсолютно пустые, продолжали смотреть на Джона, живого, вопреки всем законам природы, но словно не видели его. Мужчина понял: она больше не будет его преследовать. Все мысли в его голове словно сгорели вместе с одеждой, и некоторое время он просто стоял так, глядя на Дени. Совладав наконец с собой, Джон, развернулся и ушёл, так, как был, в том, в чем мать родила, оставив позади шокированных Безупречных, и продолжавшую смотреть в одну точку королеву. Через некоторое время Джон нашёл свою рубашку, черный стеганый дублет, плащ, сапоги и все остальное около камеры, в которой его держали. Он даже не помнил, откуда перед ним взялся конь, все действия Джон совершал как будто по инерции в то время, как рассудок его постепенно приходил в норму. В конце концов, он умчался от Драконьего Логова по полупустым улицам Королевской Гавани. На востоке забрезжил рассвет. По пути Джон стал свидетелем того, как какая-то толстая женщина с бранью выгоняла из трактира пьяного сонного мужика. Потом маленькие грязные босые ребятишки выскочили прямо перед его лошадью. Джон чуть не задавил их, погруженный в собственные мысли. Городские ворота уже были открыты. Люди продолжали прибывать в город, и первые обозы с сонными крестьянами уже проезжали в ворота. Пронесясь мимо них, мужчина покинул столицу. Он скакал на Север. С Дейенерис он больше ничего поделать не сможет, но есть ещё надежда вразумить Сансу. Она не понимает… Она не видела всего, что творилось с Королевской Гаванью в день её захвата Матерью Драконов. Джон расскажет ей, постарается убедить сдаться без боя, иначе она погибнет и весь Север вместе с ней. В его голове роились мысли, путаясь, перебивая друг друга. Второй раз он чудом избежал смерти. Как такое вообще возможно? Волк не может стать драконом, как и дракон не может стать волком. Кто же тогда он? Всю жизнь он прожил с именем бастарда, ничего не имеющего, ничего не значащего, и мечтал стать Старком, наследником Эддарда, его отца… Или все-таки дяди. В итоге он не остался Сноу, не стал Старком, теперь он Таргариен, дракон в волчьей шкуре. Но ведь ему не надо этого, не надо Железного трона и королевства. Он снег, он лёд, он есть сам Север. Он должен был остаться в той пещере с Игритт… Игритт, его одичалая, поцелованная огнём… Что ж, она тоже пыталась его убить. Однако те стрелы он заслужил, в отличие от драконьего пламени Дейенерис. На юге Старкам нечего делать, и ему тоже не стоило отправляться туда. Какая разница, кто его отец по крови? Самое главное — кто вырастил его, на кого Джон стремился быть похожим, с кого брал пример, кем восхищался. Но он недостоин быть сыном Эддарда Старка, его отец всю жизнь хранил тайну происхождения своего «бастарда», а Джон выдал её, как только узнал. Сноу уже сам не знал, кто он. Ближе к полудню его конь начал выдыхаться, да ему и самому не помешал бы отдых. Сноу сделал короткий привал около маленькой речушки, скорее всего, притока Черноводной. А после снова пустился в путь и не останавливался до самого вечера. Он ехал по Королевскому тракту, где было полно гостиниц и харчевен, однако после войны большинство из них было разорено и потому закрыто. Первая неделя пути прошла без происшествий. Джон заезжал на ночь в трактиры, иногда просто спал прямо в седле или останавливался у дороги. Он старался ни с кем не разговаривать и не нарываться на ссоры. Ему важно было добраться до Винтерфелла как можно быстрее. Когда пятый день пути уже клонился к закату, Джон добрался до Трезубца. На удивление переправа прошла без трудностей, потому что река была не такой широкой, какой бывает осенью. Когда Джон добрался до Перекрёстка, совсем стемнело. Путнику посчастливилось, и он набрел на небольшой работающий трактир. Джон отдал коня местному конюху, чтобы тот напоил и накормил его, а сам зашел в гостиницу. На удивление, народу было немного. Хмурый трактирщик из-за стойки взглянул на него равнодушным взглядом, и снова вернулся к своим делам. Джон попросил подать ему похлебки и стакан эля. Еду принёс толстый мальчик. Но кроме густой смеси из овощей и кусочков говядины парень положил еще пирог в форме драконьей головы. Поблагодарив мальчика за такое приятное добавление, Джон уже было начал трапезу, но заметил, что толстяк не уходит, а стоит неподвижно, разглядывая его. Такое поведение не понравилось Джону, он не хотел ни с кем заговаривать даже за пироги. — Что? — спросил бастард у толстяка. Мальчик вздрогнул, словно очнувшись из транса и быстро ответил: — Ничего. Он уже развернулся, чтобы уйти обратно на кухню, как все-таки выпалил: — Не подумайте ничего дурного, просто вы очень похожи на одну мою знакомую, вот и все… Джон знал только одну девочку, с которой они были похожи, но откуда этот повар мог знать Арью? В любом случае расспрашивать и без того перепуганного толстяка ему не хотелось. Мало ли, сколько еще похожих на него людей расхаживает по миру, не пересчитывать же их теперь. Джон промолчал, и мальчик быстрыми шагами удалился, шаркая по грязному деревянному полу. Наскоро расправившись с едой, Сноу попросил выделить ему комнату. Получив от Джона серебряного оленя за ночлег и еду, трактирщик провел путника в небольшую комнатушку. Джон нашёл её вполне пригодной для ночлега: в ней было тепло и сухо, на небольшом деревянном ящике стояла стальная свеча, у стены лежал тюфяк. Упав на него, Джон еще долго лежал и разглядывал потолок. Наконец Сноу погрузился в сон. Он был в тихой и спокойной Богороще Винтерфелла. Зеркальная гладь горячего пруда отражала ночное небо, из-за чего казалось, будто полная луна и маленькие огоньки звезд находятся под водой, прямо на дне. Он лежал под сердце-деревом, но огромный белый шар на небе не давал ему покоя. Джон, точнее Призрак, сел и завыл громко и тоскливо, запрокинув голову назад и закрыв красные рубиновые глаза. В этом протяжном вое отражалось все: его тоска по хозяину, по потерянным братьям и сестрам. Они соединялись с грустью и сомнениями Джона, составляя тот звук, что вырывался из пасти лютоволка и разносился на весь Винтерфелл и дальше, на Север, приводя в уныние всех, кто его слышит. Спустя несколько долгих мгновений вой сошёл на нет. Призрак навострил уши, в надежде услышать ответ, и это произошло. Из Волчьего леса послышался похожий вой, но не тоскливый, а наоборот, сильный и твёрдый. Это не мог быть голос простого волка. Призрак вскочил на ноги, заволновался, завилял хвостом. Давно он не слышал этого воя. Он узнал его. Сестра отвечала ему из леса, а ей вторили более слабые и отрывистые голоса её стаи. Вдруг сон резко переменился. Теперь Джон был самим собой. Он стоял в пустом прохладном коридоре, наполненном голубоватым лунным светом, проникающим сюда через решетчатые окна. Джон не знал этого места, но оно не вызывало страха или неприязни. Вдруг где-то за его спиной раздался детский смех. Он резко обернулся, но никого не увидел. Коридор в той стороне поворачивал направо. Смех зазвучал снова, а за ним послышались быстрые шаги маленьких ног, словно ребёнок убегал от него. Джон быстро пошёл к повороту. Резко заглянул за угол и увидел, как белая ткань мелькнула в дверном проёме какой-то комнаты. Джон направился туда. Зайдя в комнату, он снова не нашёл предмета погони, вместо этого на него уставилось множество его же собственных лиц. Это не на шутку его напугало, сердце пропустило удар, но через пару секунд он успокоился. Это были всего лишь зеркала. Много зеркал. Подойдя к одному из них, он начал разглядывать свое отражение. Вдруг оно заговорило укоряющим, разочарованным голосом: — Ты не смог спасти Север, не выполнил долг. Кто ты после этого? КТО? Последнее слово отражение прокричало громко и резко, из-за чего Джон отшатнулся от зеркала. Взглянув на другое стекло, он увидел уже не себя, а лорда Вариса. — Каждый раз, когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монетку, и мир замирает в ожидании того, как она ляжет. В вашей монетке я уверен, — своим высоким голосом нараспев говорил Паук. Бастард перевел взгляд на третье зеркало. В нем стояла Игритт. Его первая любовь, с круглым лицом и ярко-рыжими волосами, ведь она поцелована огнем, но ведь только сам Джон целовал ее… — Ничего ты не знаешь, Джон Сноу… От этих слов глаза у Джона увлажнились. Он улыбнулся Игритт сквозь слезы, но она уже растворилась в зеркале, на ее месте Джон снова увидел себя. В четвертом зеркале стояла женщина с серыми, как сталь, глазами, точно такими же, как у Джона. В её темных густых волосах был завораживающий синий цветок, мерцающий голубым сиянием в лунном свете. Лианна Старк была прекрасна, как и ее зимняя роза. — Его настоящее имя — Эйгон Таргариен! — шепотом произнесла мать Джона. — Обещай мне, Нед… Из пятого зеркала на него смотрели полные слез фиалковые глаза. Вот уж кого-кого, а ее здесь быть не должно. Но она была тут. Дейенерис Таргариен, его благословение и проклятие, с мольбой в голосе произнесла: — Прости меня… И тоже исчезла, как предыдущие две девушки. Тут в двух крайних зеркалах появились двое мужчин, разных, как огонь и лед. Одного из них Джон узнал сразу. Второго Сноу видел впервые, но незамедлительно догадался, кто это. С двух сторон к нему шагнули Эддард Старк и Рейгар Таргариен. — Теперь ты знаешь, почему я не рассказывал тебе о твоей матери, Джон, — произнес Нед своим низким, сильным голосом, голосом самого Севера. — Ты очень похож на нее… — продолжил Рейгар, голос которого был чуть ли не вдвое выше старковского, настоящий певец. Тут оба они растворились в воздухе черной дымкой. На Джона снова смотрело множество его искаженных страхом, удивлением и скорбью лиц. Вдруг из-за самого крайнего зеркала выглянула девочка лет пяти. Она была чем-то похожа на Арью. Такое же вытянутое личико, кажущееся скорбным, большие глаза. Но не серые, а фиалковые, переливающиеся лиловым цветом, как у Дейенерис. Волосы тоже были точно такие же, какими обладала Матерь Драконов, как будто отлитые из белого золота. Они спадали на плечи девочки волнистыми локонами. На ней было простое белое платьице с кружевами на подоле и у воротника, похожее на ночную сорочку. Малышка игриво улыбнулась мужчине и пробежала мимо него к выходу из комнаты, заливаясь тем же задорным смехом, который Джон слышал в самом начале сна. Он вновь последовал за ребёнком. Выйдя из комнаты, он уже не попал в тот коридор, из которого пришел. Теперь перед ним был огромный костёр. Маленькая девочка устремились прямо к огню. Джон машинально попытался схватить её, она ведь обожжется, но он не успел. Малышка забежала прямо в пламя. Поднявшись на гору поленьев и остановившись там, рядом с большим овальным камнем, она обернулась и, продолжая хохотать, поманила Джона к себе рукой. Но он не решался войти в огонь, ведь он сгорит, обожжется, умрёт. Тем временем малышка уже подняла с земли овальный камень, что лежал у ее ног. Тут по нему прошла трещина. Тут-то до Джона дошло, что это на самом деле такое. В этот момент скорлупа раскололась и изнутри яйца показался маленький дракончик. Джон видел это все мутно и нечётко, потому что перед картиной плясали горячие языки пламени. Девочка протянула руку, чтобы погладить дракона и… Джон проснулся. Его била мелкая дрожь. Как только он пришел в себя, сон в голове начал таять. В начале ночи ему привиделся, кажется, волчий сон. Призрак в Богороще и вой. Нимерия? А что было потом? Зеркала, девочка, огонь… Что все это значит? Он провел ладонью по лицу и приподнялся на локтях, выглядывая в маленькое грязное окно комнаты. На улице было пасмурно, но на востоке за облаками уже показалось светлое рыжее пятно. Рассвет. Беспокойный сон не дал Джону отдыха, ему хотелось лечь обратно и проспать еще полдня, но нельзя. Нужно продолжать путь. Наскоро одевшись, Джон спустился вниз. За столами еще никого не было, за исключением какого-то мужика, спящего лицом прямо на столе. Позавтракав серой, но теплой кашей и взяв себе в дорогу немного хлеба с вяленым мясом, Джон вышел во двор. Промозглая погода наводила уныние на и без того невеселого Джона. До Винтерфелла ему оставалось ехать при хорошем раскладе примерно семь-десять дней. Теперь Королевский тракт шел вдоль Зеленого Зубца вплоть до самого Перешейка. «Болота нужно будет пройти по большей части днем, — подумал Сноу, — Ночевать там негде, остановиться можно только прямо на дороге». Джон оседлал коня и вновь пустился в путь.