гранатовый сок на твоей помятой рубашке

      Календарь оповещает о красном дне, а ветер раздувает блокнотные листы по деревянному полу. Чон складывает из них баррикаду, в попытках совсем скрыться, и следом рушит ударом правой и наблюдает как его жизнь, пустившись на самотёк, медленно рухнет. В такие моменты понимаешь, что организм слишком высох, чтобы выдавливать слезы. Осматривая собственную квартиру окрасом в черный, белый, и серые тона, в голову ударяет мысль о однотипности его будней. Так и не вызвав желания перекусить чего-нибудь за несколько дней, он возвращается к своей холодной постели. Кутаясь, бесспорно, в свои разочарования и, ежедневно убивающие, воспоминания. Мурашки на теле парня остаются незамеченными, когда в памяти всплывают теплые весенние дни. «Его» улыбка всегда была самой отвратительно любимой. Глаза получали гран-при во всех соревнованиях по выдаче лжи, без каких-либо излишних оттенков на бархатной коже. «он» безумно раздражал своей любезностью ко всему живому, а на ощупь мягкие волосы никак не подходили «его» бесцеремонным выходкам и честно заслуженному, по мнению чона, званию: « редкостный придурок, как таких земля носит».       Прошло около 327 рассветов, а воспоминания о наболевше-светлом прошлом хранятся в чоновской коробке о несбыточных мечтах, на самой верхней полке, у входа слева. Чон по прежнему не может уснуть, пьёт кофе со льдом, одевает большие толстовки в +20 и носит нитки на правом запястье, потому что продавщица с соседнего дома наплела ему о связанных душах. А Чон, дурак, поверил. Проходит ещё минут пять с момента как его взгляд начал прожигать стену, и в комнату входит Юнги–единственный адекватный овощь среди его нынешних друзей. — Если ты собираешься снова пропустить пары, так бы и сказал, — недовольно выдыхает старший, усаживаясь на помятых простынях. — Не ворчи, –с некой усмешкой произносит Чон, глядя на старшего, — захвати мой портфель у дивана и жди у входа. Дай мне 3 минуты. С этими словами Чон пропадает средь долгожданных бликов солнца, исходящих от настежь открытого окна, впервые за последние пару недель. Спустя какое-то время, выслушивая уже 3ю пару всякий бред о долгосрочности отношений и брака, Чон не выдерживает и вставляет свои пять копеек. — Прошу прощения, мистер Ким Намджун. Кто позволил вам так халатно говорить о столь неизвестном, даже для вас, чувстве, как любовь, — нервно вскидывает бровь Гук, привлекая внимание всей аудитории своим шокирующим вопросом, тем временем, как его дергают за плечи друзья, с просьбой утихомирить свой пыл. И одному лишь богу известно, почему им это удалось.

*тем же днем на обеде*

— Хен, ты бы видел как круто и невозмутимо ахуенно выглядел Чонгук сегодня на лекции по психологии, — восклицал Пак, на уши поднимая весь левый корпус универа. — Тише ты, чего разошёлся так, — успокаивал того Хосок, замечая ярко выраженное недовольство на лице Юнги от столь шумного не только видом, но и натурой парня. Они бы просидели так ещё минут 40, ибо пары на сегодня у всех закончились, но на очередном столпотворении визжащих девушек возле Хосока и Чимина здешний повар буквально вышвырнул их со словами «либо забейте свой рот едой, либо займите свои задницы чем-то полезным». Кстати говоря о полезном, Чон чуть было не забыл о запланированном приёме у своего личного врача, каким он его считает. Потому, сразу после того, как все парни разбежались по делам, Чон стремительно заказал такси, его сущность не позволяет ему дождаться следующего автобуса, до частной поликлиники. В больнице его естественно никто не встретил, ибо «он что, президент что-ли. пусть сам топает до нужного отдела. хах». Немедля поднявшись на 4й этаж, он не церемонясь залетает в кабинет главврача. — Чонгук, это не твой дом, чтобы пинать мои двери с каждым твоим приходом, — спокойно произносит чёрноволосый парень лет 28ми. — Джин, не будь таким занудой. У меня рука не поднимается, от лени, до этой сраной ручки. — Вот же мелкий заранец, — цидит Ким, от чего Гук заливается смехом и ложится уже на привычное место для личных разговоров с самым лучшим врачем Южной Кореи. Чон начинает со своего очередного сна, где ему являются воспоминания с прошлого. Подобные сны ему снятся уже около года, с момента несчастного случая в автокатастрофе. Во снах он видит парня, которого, по всей видимости, он знал, но не помнит. И который, по какой-то причине, оставил его одного. — Ты вспомнил что-нибудь еще, — голос звучал сквозь пелену Чоновых мыслей и с треском ломался о стены здания. — Помню, как мои чувства в миг стали для кого-то бумажными, и той же секундой помятыми и выкинутыми. Кажется, тогда был август, седьмое, на улице шел дождь, а я босиком бежал через мост событий, пробегая ушедшие годы и оставляя позади все сожаления. Останавливался мимо нужного дома 143й раз и писал «безумно сильно». — Тебе было очень больно, — вопрос кажется задан с подвохом. — Все эмоции, ставшие мусором, были сожжены и пеплом рассеяны по ветру «его» города. Последний мой смех запечатлен на бумажном самолётике, в самой потрепанной книжке моего дома. –…, — умение Чона скрывать правду за непробиваемой стеной лжи всегда поражало Кима. Но сейчас, тот явно опечален и подавлен. — Ещё помню, апрель, — продолжил Гук, удивив старшего первым, столь длинным, сном, — Мы с ним много смеялись, весь день ходили в заношенных кедах, ели всякую дичь и выкрикивали тексты песен на всю улицу. — Получается, у вас все было хорошо, тогда в чем про., — не успел Джин договорить, как Чон перебил его парой фраз, которая буквально прибила его к холодному бетону, отобрав способность говорить. — Тот апрельский день, оставил мне лишь наши с «ним» прощальные объятья.