Во время шторма

      Эрен не пришел ни через день, ни через два… ни через месяц. Время медленно скользило, а она все ждала. День, когда пришло письмо принес лишь горькую тяжесть. Он был жив. Так почему же, вместо облегчения, сердце сжалось от боли? Обида, как невидимый паразит, вцепилась в её душу и не отпускала. Эрен остался в Марлии.       Юнона снова училась жизнь без него. Второй раз получалось уже лучше, но легче отчего-то не становилось. Физическая нагрузка, которой её постоянно обвешивали, стала привычной, но не избавляла от ощущения пустоты. Все вокруг бурлило и беспокойно колыхалось, но внутри неё царила тишина, ещё более глухая, чем ночь.       Дневник, который Зик передал ей, остался лежать на дне ящика, под стопкой белья, укрытый пылью, как забытая тайна. Юнона не решалась его открыть. Мысли о том, что он мог бы раскрыть, превращались в панические вихри, разрывающие её изнутри. Но чем больше времени проходило, тем тяжелее было бежать от этого. Тот день, когда она должна была столкнуться с правдой, пришел. И даже если душа кричала «постой», её руки не смогли удержать себя.       Ночь была необычайно тиха. Туман заползал в окна и медленно поглощал Парадиз. В комнате Юноны тусклый свет лампы слабо боролся с мраком, но этот свет не согревал. Он холодил. Вызывал дискомфорт. Листья за окном шуршали, будто кто-то невидимый пытался подслушать её самые сокровенные мысли, а мир за стенами стал казаться настолько отдалённым, что Юнона ощутила холод, словно между ней и всем остальным миром простиралась бездна.       Она сидела у стола, сжимая в руках старый кожаный дневник. Его страницы были покрыты слоем пыли, так будто они тоже забыли, что когда-то принадлежали кому-то живому. Юнона медленно открыла его, чувствуя, как каждое движение вызывает дрожь в её руках. Время забрало этот дневник, как и её собственную жизнь, оставив только угрюмую пустоту.       Юнона с усилием вздохнула и перевернула первую страницу.       Строки, написанные её матерью, были полны странных, даже пугающих выводов, но пока что они оставались безобидными. В письмах больле покоилось полотно повседневных забот — Зик, готовка, странные сны, распорядок дня. Но, чем дальше она шла по страницам, тем сильнее начинала дрожать её рука. Странное предчувствие, что вот-вот откроется нечто ужасное, заставляло её сердце биться чаще.

«День десятый. 16.08

Я не могу больше смотреть на него. Гриша изменился. Помешался на своей идее. Он не видит, какой вред приносит Зику. Больше всего боюсь за тебя, моя маленькая девочка. Но не волнуйся, я буду просить защиту у Имир. И никто никогда не сможет сделать тебе больно.»

      Юнона замерла. Тёплый свет тусклой лампы падал на слова, но они словно начали расплываться, поглощенные темной тенью внутри её собственной головы. Не понимая, она прижала ладонь к губам. Слова, написанные её матерью, эхом отразились в её сердце.       Непонимание расползалось по её лицу, и брови Юноны встретились, дрожащие, не в силах понять то, что было скрыто за этими простыми, но страшными словами.       Юнона захлопнула дневник. Глаза забегали ко потертостям обложки. Хотелось уснуть. И желательно не просыпаться, пока все это не кончится.

— флэшбек —

      По комнате раздавался шепот. Он был тихим, как прошёптывание тени, но в этом звуке скрывалась такая тяжесть, что воздух становился вязким. Зловещий, монотонный, с каждым словом он как будто вытягивал жизнь из всего вокруг, заставляя кровь застывать в жилах.       Дина Йегер, сидя на коленях, едва ли осознавала происходящее вокруг. Её тело словно растворялось в темноте, не ощущая ничего, что происходило. С губ срывались слова, едва различимые, почти исчезающие, но от них исходил огонь — слабый, но неумолимо жгущий. Лоб её прилип к холодной, потрёпанной стене, и она безумно, но так медленно колотилась о неё, как будто пыталась вытянуть из себя всё, что накопилось в сердце — все страхи, все терзания.       Каждый легкий удар был как отчаянный крик, который не мог сорваться с её губ. Каждое движение отдавало ощущением боли, не имеющей конца. Всё её существо было сковано, как если бы это было не тело, а холодная железная клетка, которая сжимала её, не давая дышать. Каждый удар был, как отчаянный крик. Все её существо было сковано.       – Мам, – голос Зика, словно резкий нож, прорезал ночную тишину.       И вдруг всё остановилось. Вся комната замерла, как будто сама ночь перестала дышать. В голове Дины воцарилась такая звенящая тишина, что ей казалось, она слышит собственное сердце, бьющееся где-то в пустоте.       Его слова казались инородным звуком, который здесь не должен был звучать. Зика можно было бы назвать беспокойным, но в этот момент его голос звучал словно трещина в стекле — хрупко, как если бы он сам ощущал, что что-то ломается вокруг. И внутри тоже.       Она замерла, не отрывая лба от стены. В её глазах не было боли. Он стоял, глядя на неё, и, возможно, не знал, что именно происходило. Зику казалось, что мать сходит с ума параллельно с отцом. Возможно так оно и было.       Мама молилась. Но не о том, что обычно просят. Дина молилась, чтобы её дочь выжила. Молилась за то, чтобы этот мир не разорвал их на части, как разрывают ненужную, истёртую ткань. О том, чтобы крохотная Юнона не стала убитой собственным отцом.       Зик замер, сжимая плечи, словно пытаясь уменьшиться в размерах, спрятаться в тени ночи, чтобы его не заметили. Чтобы не тревожить эту давящую атмосферу. Он стоял в нерешительности, как будто был на пороге нового, незнакомого мира. И тогда в голову медленно стало пробираться понимание.       Впервые в жизни он захотел чего-то больше, чем спокойствия – чтобы молитвы матери были не напрасны.

*

      На пожелтевших страницах появились маленькие темные капельки – с щек предательски слезы падали вниз.       Юнона не знала, что точно должна испытывать. Внутри смешалась целая буря. Воздух стал вязким, почти осязаемым. Все вокруг заколебалось и будто бы искривилось, и на мгновение ей показалось, что она вообще где-то не здесь. Юнона захлопнула дневник дрожащими руками, поднесла ладонь к губам, чтобы в случае чего заглушить истеричный всхлип. Перед глазами плыло – пелена слез не давала видеть четко, хотя при самом сильном желании Йегер, наверное, и не смогла бы. В голове вихрем мелькали мысли, не задерживаясь надолго, не давая понять о чем они – все было каким-то далеким и расплывчатым. И только один голос, словно стук и попытка вернуть в реальность раздался за спиной:       — Ты не спишь?       Йегер сидела спиной к двери, а следовательно видеть говорящего не могла. Тем не менее, не узнать его Юнона тоже не могла себе позволить. Голос Жана был скучающим, пока он до конца не осознал, что именно здесь происходит. Секунды тянулись как часы. С другой стороны – мгновение – его острый взгляд зацепился за то, как мелко дрожит тело Юноны.       Она обернулась, в попытках поймать его глаза своими, приоткрыла рот, жадно рванулась за воздухом, пока с губ сорвался тихий хрип. Грудь сжимало в тиски. Юнона не поняла, сколько времени прошло, прежде чем Кирштайн торопливо подошел ближе, обеспокоенный странным состоянием. Прикосновение его руки к плечу обжигало, но и в этом было что-то нужное – оно каким-то образом «возвращало».       — Что?.. Что случилось? — в голосе Жана не было скуки, которой он пытался прикрыться в начале. Вместо этого искреннее беспокойство сдавило его голову.       Юнона открыла рот, в попытках ответить, рассказать все и выплеснуть это наружу, но с губ позорно слетел хрип, не позволяя вырваться больше ни звуку. Ее грудь все еще сдавливало так, будто на нее положили несколько валунов и заставили дышать. Ее глаза въедались в его лицо. Юноне казалось, что если она потеряет его из виду, то обязательно потеряется и сама. Кирштайн, будто понимая это, осторожно прикоснулся двумя руками к ее лицу, приподнимая голову в сторону лампы, пытаясь разглядет что-то, какое-то пояснение, какой-то ответ.       — Смотри на меня, хорошо? — он нахмурился, отлично справляясь с тем, чтобы побороть собственную панику.       И вдруг понял, в чем дело. По тому, как дрожит ее губа. По тому, сколько отчаяния он увидел в ее глазах.       Жан испытывал это несколько раз. Впервые, когда понял, что Марко больше нет. Второй раз произошел почти в тот же день – момент, в котором Кирштайн твердо решил идти в разведкорпус. В третий раз – здесь же. Где-то на старых матрасах, когда осознание того, что Юнону забрали, или того хуже, убили, пронеслось в его голове, он будто бы забыл, как дышать. Сейчас с Йегер, кажется, происходит что-то подобное.       Вот только что делать он не знал. Ему никто не помогал справляться с нарастающей паникой. Он сжимал подушку, глотал горькие слезы, а потом просто засыпал. И Жану больше всего на свете не хотелось, чтобы Юнона переживала этот момент в одиночестве. Он ненадолго отпустил ее:       — Я налью воды, ты только смотри на меня, ладно?       Юнона кивнула так быстро, что ее волосы слегка взметнулись. Жан вытер об штаны спотевшие ладони, подошел к комоду, наливая в стакан прохладной воды из кувшина, и мигом вернулся обратно. Кирштайн сел напротив нее, бережно схватил ее руки – те были ледяными и дрожащими.       — Давай дышать, хорошо? — он погладил ее кожу пальцами. — Вдох.       Жан глубоко и преувеличенно вдохнул носом, чтобы Юнона могла повторить за ним. Воздух наполнил его легкие – он медленно выдохнул. Йегер постаралась сделать то же самое, но ее вдох был неровным и рваным. Она постаралась еще раз – получилось лучше. Жан похвально закивал, сжимая ее руки в своих плотнее. Юнона стиснула зубы, когда с ее губ сорвалось совсем тихое:       — Я не знаю… Я не знала…       Жан сразу уловил это, как тонкую ниточку, которая могла вытянуть её из этого состояния.       — Ничего страшного, милая, — сказал он, стараясь придать голосу как можно больше мягкости. Он не знал, о чём она говорит, но это было неважно. Всё, что сейчас имело значение — вернуть её к реальности.       Слово «милая» сорвалось с его губ так естественно, что он даже не заметил, но в глубине души почувствовал, как его собственное сердце сжалось. Видеть её такой было мучительно, почти невыносимо. И когда ее состояние совсем на немного стабилизировалось, он не смог иначе: аккуратно прильнул ближе, притягивая ее к себе. Ладонь положил на светлый затылок, аккуратно погладил.       — Ты умница, ты справляешься.       Его голос был тихим, почти шёпотом, но каждая нота звучала как уверенность, как нечто твердое, к чему можно было прижаться, чтобы не упасть.       С ним она действительно справлялась. Медленно, как после долгого погружения под воду, Юнона возвращалась к себе. Сердце перестало бешено колотиться, удары становились всё более размеренными. Когда её дрожащие руки обвили его туловище, она словно зацепилась за спасительную опору, которая вытягивала её из бездны. Воздух снова наполнил её лёгкие, свободно и глубоко. Жизнь возвращалась с каждым вдохом, напоминая, как прекрасно просто существовать — без страха, без боли, без звенящей пустоты.       — Спасибо, — её голос дрогнул, тонкий шепот прозвучал так неуверенно, но проникновенно. Эти слова отозвались в нём, как раскол в каменной стене.       Он заглянул ей в глаза. Они всё ещё казались бездонными и пустыми, словно воронка, затягивающая всё вокруг. Но среди этой тьмы, среди этого мрака, робко, словно первые ростки сквозь замёрзшую землю, пробивалось нечто другое. Нечто теплое. Осторожное и искреннее.       Жан не мог бороться с этим порывом. Не думая, он вновь обвил её руками, крепко, но бережно, прижимая к своей груди. Она ощущала его сердце, которое стучало ровно, спокойно, и этот ритм успокаивал её, медленно вплетался в её собственное дыхание. Он глубоко выдохнул, словно вместе с этим жестом отпускал своё собственное напряжение.       — Попьёшь воды? — спросил он, его голос звучал так мягко, будто он боялся разрушить этот хрупкий момент.       Её пальцы ещё дрожали, когда он отстранился, но лишь на мгновение. Кирштайн взял стакан, его движения были размеренными и осторожными, будто любое резкое движение могло вернуть её в прошлую панику. Жан придерживал стакан, пока тот касался её губ. Юнона сделала несколько глотков, прохладная вода мягко обожгла её пересохшее горло, возвращая в реальность.       Он поставил стакан на место и снова сел рядом, не произнося ни слова. Его рука нашла её ладонь, и он легко переплёл их пальцы, будто этим касанием хотел доказать, что он здесь, что он не уйдёт, что она больше не одна.       — Ты… хочешь рассказать, что случилось?       Голос Жана был неуверенным. Он действительно боялся спугнуть этот трепещущий момент. Боялся спугнуть ее искренность. Как оказалось, боялся зря — Юнона кивнула уверенно, поискала что-то руками на кровати, после чего показала старый потертый дневник.       Она рассказала ему все с самого начала: отчего-то хотелось, чтобы он узнал эту историю еще раз из ее уст. Рассказала про то, как ее встретили на том берегу. О том как она, глупышка, доверилась доктору. О том, что чувствовала, когда кусок плоти – первая фаланга мизинца так и не отросла. Позволила себе пошутить про саламандру, как и он шутил несколько лет назад (Жан скрыл стыд за вредным цоканьем языка). Потом о Зике. Эта часть показалась ей, пожалуй, слишком сложной. Отчасти потому что боялась реакции Жана. Боялась, что он не примет ее детскую любовь к владельцу звероподобного титана.       Жану тоже было сложно. Он сжал руку в кулак, пытаясь сделать это так, чтобы она не обратила внимание, но в конце концов не смог проявить свою привычную вспыльчивость. То, с какими глазами она говорила о старшем Йегере отбивало всякое желание высказываться негативно. И он позволил себе понять ее. Смог не осуждать.       Затем рассказала об экспериментах. Жану плевать, что он уже знал об этом – слушал все равно внимательно, ловил каждый вздох и звук.       — А теперь оказывается, что не в экспериментах дело, представляешь? — она глупо усмехается. — Я не понимаю, как это возможно… Но похоже моя мать очень верила в Имир и та… ну, услышала ее молитвы. Понимаешь?       Чего уж там, сама Йегер до конца не понимала. Жан, в общем-то, тоже.       Под конец ее голос затих. Требовалось молчание. Тишина. Неловко переглядываясь, Жан и Юнона приняли горизонтальное положение. Они проговорили недолго – сонливость после столь эмоционального всплеска была мощной. И Йегер даже не заметила, в какой момент плечо Кирштайна заменило ей подушку.       

***

      Утром Жана и Юнону, укутанных в одно одеяло и тесно прижавшихся друг к другу, застала Нора. На секунду она застыла на пороге, широко распахнув глаза и прикрыв ладонью рот, чтобы не закричать от восторга. Проявив нечеловеческую выдержку, Нора подавила порыв эмоциональности, правда это самообладание длилось ровно до того, как дверь за ней захлопнулась с той стороны. Едва оказавшись в коридоре, она сорвалась с места и помчалась, как ветер, по пути уже нашёптывая планы, кому первым рассказать об увиденном. Спустя пару минут её эмоциональный доклад слушали Имир, Микаса и Саша.       Ожидаемой реакции, однако, не последовало. Те трое даже не вздрогнули, их лица оставались удивительно спокойными. Имир лениво потянулась, Микаса лишь кивнула, а Саша продолжила что-то жевать, будто ничего удивительного в рассказе не было.       — Серьёзно? Вы не в восторге?! — разочарованно воскликнула Нора, глядя на них, как на людей, потерявших душу.       Имир ухмыльнулась, опираясь спиной о стену.       — Восторг? Ты серьёзно? Да я молилась на них годами. Облегчение — вот что я сейчас чувствую.       Микаса лаконично добавила:       — Наконец-то, — и не стала прятать добрую улыбку.       Саша, проглотив еду, просто закивала.       Может, они уже просто выросли из таких реакций. Потому даже после пробуждения героев сегодняшних обсуждений, разведчицы не тыкали в них пальцами, довольно хихикая. Просто улыбались. И пусть более странно, чем обычно.       Все шло своим чередом. Юноне пришлось оторвать от сердца дневник матери, передав его Ханджи. Конечно, она потребовала обещание, что его обязательно вернут. Этот жест дался ей непросто. Словно она прощалась с частью себя – дневник ей казался тем, чем делиться было не принято.       Письма от Эрена все также приходили. На этот раз она уже не кидалась к ним с замиранием сердца, как раньше. Теперь Йегер читала их осторожно, размеренно, стараясь выловить между строк то, что брат упрямо не договаривал. Её взгляд блуждал по ровным линиям его почерка, а мысли уносили её к воспоминаниям детства, когда он ещё не был человеком, на плечах которого лежала судьба мира.       Леви всегда недовольно ворчал, как только её пальцы разворачивали свежий конверт. Он бросал ей косые взгляды, словно надеясь, что в этот раз письмо всё-таки раскроет хоть одну важную деталь их текущей ситуации. Но Эрен оставался загадочным, присылая лишь обрывки мыслей и наводки, которые больше запутывали, чем объясняли. Это раздражало, пожалуй, не только Аккермана.       Тем временем напряжение среди приближённых солдат густилось в воздухе. Никто не знал, что ждёт их завтра, какие планы готовит Эрен, и какими окажутся последствия их решений.       Всем им требовалась разрядка. Зое это видела лучше других, потому играть строгого командора больше не могла – разведчикам было выдано разрешение на выходной в течение трех дней. Саша решила наведаться к семье, почти заставив Конни поехать с ней же. Микасе, Имир и Юноне идти было некуда. На предложение Брауз они с горечью отказали, не желая стеснять и так достаточно большую семью своей подруги. Оставаться на базе тоже желания не было, и того выбор был не велик: сначала в планах была прогулка по Стохессу, а остатку выходных в компании самой королевы позавидовал бы любой. Хистория в письме написала о том, что с нетерпением будет ждать каждую.       Потому поздним вечером, отказавшись от совместного ужина, Юнона, тихо напевая что-то себе под нос, собирала свою небольшую дорожную сумку. Она планировала действительно отдохнуть. Позабыть обо всех проблемах хотя бы на какое-то время и почувствовать себя обычным человеком, от которого не зависело бы столько всего.       Снаружи уже темнело, но в комнате горел тусклый свет, отбрасывающий мягкие тени на стены. Йегер чувствовала себя весьма комфортно. Только вздрогнула от легкой неожиданности – в дверь постучали, на пороге вырос Жан.       Кирштайн выглядел как-то… неловко. Йегер с ожиданием объяснений пыталась поймать его взгляд, который он постоянно отводил, и немного нетерпеливо постукивала пальцами по бедру.       — Я… В общем, это…       Картина, на которой Жан медленно краснел, переминаясь с ноги на ногу, словно пятилетка, немало забавлял ее. Йегер хихикнула, прикрыв рот ладонью:       — Ну?       — Не смейся надо мной! — шутливо оскорбившись проговорил он. — Короче, я собираюсь навестить маму… Не хочешь поехать со мной? Она помнит тебя и была бы рада видеть.       Веселье мгновенно испарилось с её лица, уступив место ступору. Он звал её... к себе домой? Мысли её резко сбились, и мир вокруг замер, когда она пыталась осознать значимость его слов. В голове эхом звучала только одна мысль: дом. В его доме. Это было неожиданно, непредсказуемо… и немного пугающе.       Чувство лёгкой радости, едва уловимое, согревало где-то в груди, но параллельно с ним волнение начинало беспокойно терзать её нервы. Словно под ногтями ползали мелкие мурашки, а дыхание чуть сковывало. Всё это было новым, необычным, как шаг в неизведанное.       Она даже не могла точно сказать, что её пугает: сама мысль о визите или то, что такой обычный жест от Жана вдруг обретает такой глубокий смысл. Тишина затянулась, и её взгляд устремился в сторону, не смея встретиться с его глазами. Всё внутри неё металось из стороны в сторону.       — Ты… уверен? — её голос прозвучал тише, чем она ожидала, но всё равно сдерживался от нервного смеха, как бы пытаясь скрыть своё беспокойство.       — Точно. Да, я был бы очень рад, — протараторил он.       Юнона мягко улыбнулась. Ее губы только разомкнулись, чтобы ответить застенчивым согласием, как вдруг из коридора раздались радостные крики. Йегер непонимающе покосилась в сторону двери, а затем в проходе появилась знакомая довольная голова:       — Нет, милая, ты понимаешь? Он будет о-очень рад, — Крис, нахально улыбаясь, сверлил Кирштайна уверенным взглядом.       — Ты меня позоришь, уйди, — спохватившись, Кирштайн, кажется, покраснел еще больше, встав между Юноной и Крисом, он попытался раками засунуть последнего туда же, откуда он пришел.       Смех вырвался у Йегер сам собой. Она, хихикая, вновь прикрыла лодонью рот. Вся эта ситуация вызывала тепло в ее груди, позволяя на время забыть об их общем предназначении, позволяя закрыть голову руками от града проблем, что намеревался вот-вот проломить череп.       Юнона позволила себе ещё несколько мгновений тихого смеха, наблюдая за тем, как Крис ловко уворачивался от неуклюжих попыток Жана вытолкать его за дверь. Их перепалка напоминала сцену из какого-то дешёвого фарса, но именно эта лёгкость, это простое человеческое взаимодействие казались сейчас чем-то невероятно ценным.       — Всё, всё, ухожу, — сдался Крис, подняв руки в притворной капитуляции, но прежде чем выйти, он бросил через плечо: — Но, Юнона, если вдруг что-то пойдёт не так, ты всегда можешь нажаловаться мне на него.       — Крис! — голос Кирштайна сорвался в явное раздражение, а Юнона вновь хихикнула, уже не пытаясь это скрыть.       Когда Крис наконец скрылся за дверью, оставив их вдвоём, наступила неловкая тишина. Жан всё ещё стоял у двери, как будто не был уверен, можно ли ему вернуться на место. Его лицо всё ещё пылало от смущения, и он выглядел так, будто старательно подбирал слова.       — Он идиот, — наконец вымолвил он, виновато пожимая плечами.       — Я знаю, — с ухмылкой тихо сказала она, как бы напоминая о том. что Криса знает явно дольше, чем сам Жан. — Это даже… забавно.       Жан слабо улыбнулся, чуть расслабляясь. Но когда он посмотрел на неё, что-то в его взгляде изменилось. Его лицо посерьёзнело, и он сделал пару шагов ближе.       — Ты всё ещё хочешь? Ну, поехать со мной, я имею в виду, — спросил он, и в его голосе проскользнула уязвимость, от которой у Юноны что-то дрогнуло внутри.       Она взглянула на него, его добрые, немного беспокойные глаза, и почувствовала, как в груди стало теплее.       — Конечно, — ответила она мягко. — Я хочу.       Он кивнул, и на его лице появилась та самая улыбка, ради которой, казалось, стоило пережить любую бурю.       Микасу и Имир такой расклад не расстроил. Конечно, может быть, им и было немного грустно, но они, по крайней мере, этого не показали. Йегер успела почувствовать себя виноватой несколько раз, пока те активно старались избавить ее от этого чувства, уже подшучивали во время сборов о том, что мать Жана потащит этих двоих к алтарю. Йегер краснела, отнекивалась, и искренне надеялась, что неловкие ситуации сведутся к минимуму.       Жан и Юнона добрались к месту под вечер. Госпожа Кирштайн хранила свой дом на окраине Троста, в стороне от шумных улиц. Это был небольшой двухэтажный домик, из окон которого лился тёплый свет, словно приглашая путников войти. Совсем крохотный (несколько шагов от силы) двор был ухожен: вдоль тропинки, ведущей к крыльцу, росли аккуратные кусты, а возле двери стоял горшок с каким-то небольшим деревом — видно, хозяйка заботилась о доме с любовью.       Дом словно обнимал тех, кто переступал его порог. Внутри было тепло, пахло корицей и чем-то сладким — может быть, пирогом, который пекла госпожа Кирштайн. В углу, возле печи, стоял мягкий плетёный ковёр, где, кажется, хотелось сидеть часами с кружкой горячего чая. На полках поблёскивали стеклянные баночки с вареньем, а в центре комнаты стоял простой деревянный стол с белой скатертью, аккуратно заправленной по краям. Юнона переступила порог, невольно замедлив шаг. Её окружило непривычное ощущение домашнего тепла, как будто этот дом дышал. Здесь не было ничего лишнего, ничего вычурного, но каждая деталь — от потрёпанного кресла у окна до маленьких шторок с вышивкой — говорила о том, что это место пропитано любовью.       — Заходи, не стесняйся, — сказал Жан, оглянувшись на неё. В его голосе звучало что-то непривычно мягкое, словно он и сам ощущал себя здесь по-другому.       Госпожа Кирштайн, уже стоявшая в дверях кухни, приветливо улыбнулась, увидев их.       — Жан! Ты наконец-то приехал! — её голос был тёплым, как само это место, а глаза светились радостью. Она бросилась обнять сына, а затем повернулась к Юноне. — Юнона. Ты даже не представляешь, как я рада снова видеть тебя, милая, ты так выросла, — сказала она, притянув девушку к себе с материнской теплотой.       Юнона замерла на мгновение, не привыкшая к таким жестам, но потом расслабилась, позволив себя обнять. По телу расплылось теплое чувство – будто объятия родной матери.       — Проходите на кухню, — позвала госпожа Кирштайн, ведя их за собой. — Я как раз испекла пирог. После дороги вы наверняка проголодались.       На кухне было ещё уютнее: мягкий свет лампы отражался от медных кастрюль, висящих на стене. Юнона села за стол, и тепло от печи приятно согрело её руки. Она смотрела, как госпожа Кирштайн разрезает пирог, и чувствовала себя странно защищённой в этом доме.       Жан сел напротив неё, искоса наблюдая за её реакцией. Он знал, что Юноне такие места — такая простая, тёплая обстановка — почти не знакомы. Или давно позабыты.       — У вас очень уютно, — неожиданно вырвалось у неё. Голос был тихим, но искренним.       Госпожа Кирштайн улыбнулась.       — Это дом. Он должен быть местом, куда хочется возвращаться, — сказала она, подавая Юноне кусок пирога. — Жан редко навещает меня. Говнюк этакий.       Юнона молча кивнула, ощутив странное щемящее чувство. Улыбка сама собой тронула её губы, когда госпожа Кирштайн, весело ворча, хлопнула Жана по затылку полотенцем. Юнона на мгновение замерла, наблюдая за их обменом репликами. Женщина с материнской заботой начала спрашивать сына о всяких мелочах — как прошла дорога, ел ли он нормально, не переутомляется ли. Жан пытался отвечать сдержанно, но Юнона заметила, как он немного смущается, хотя его глаза светились тёплым чувством.       Юнона не чувствовала себя третьим лишним, даже сидя молчаливым наблюдателем за этой сценой. Она отстранилась, чтобы не привлекать к себе внимания, не вмешиваться в их разговор — это был их момент, и ей не хотелось нарушать его. Но всё же, когда Жан начал ёрзать под слишком пристальным вниманием матери, он сам резко перевёл разговор: спросил у Юноны, какого быть желанной гостьей в королевском замке.       Госпожа Кирштайн не понаслышке была в курсе, кто стал королевой. Она не была лично знакома с Хисторией, но, естественно, видела ее, когда навещала сына в кадетском корпусе, а потом и на базе разведки. Потому слушала Йегер с особым интересом. Женщина придерживалась мнения, что Рейсс может стать отличным правителем. По крайней мере были видны сдвиги и различия.       Госпожа Кирштайн, подперев подбородок рукой, хоть и ловила каждое слово, Юнона все же решила придерживаться краткости, чтобы ненароком не коснуться слишком болезненных тем.       Когда чашки наконец наполнились ароматным чаем, а ягоды в пироге источали сладкий запах, госпожа Кирштайн с удовольствием присоединилась к ним за столом. Её улыбка не исчезала, а глаза блестели от интереса к каждому слову, сказанному за чаем.       — Удивительно, — произнесла она, накладывая Юноне кусок пирога. — Вы такие молодая, но уже столько видели и сделали.       Юнона опустила взгляд на чашку, обхватив её пальцами, чтобы согреться. Жан неловко почесал затылок. Эта тема была для них сложна – все свои действия они воспринимали как само собой разумеющееся и даже не думали о том, как это все выглядит со стороны.       — Бывает сложно, — тихо ответила она, стараясь не выдать лёгкого дрожания в голосе.       Госпожа Кирштайн мягко кивнула, не пытаясь задавать лишних вопросов.       — Ну, в любом случае, знайте: вы всегда желанный гость в этом доме, — добавила она с теплотой. — Мне приятно видеть, что Жан окружён такими замечательными людьми.       Юнона посмотрела на Жана и заметила, как он прячет смущённую улыбку, отворачиваясь. Атмосфера в доме была настолько уютной, что ей вдруг захотелось запомнить этот момент: тёплый свет лампы, запах пирога, голоса за столом. Всё это казалось чем-то чужим, но от этого ещё более притягательным. И желание стать частью чего-то такого неустанно било в голове.       Они разошлись тогда, когда на улице уже стало совсем темно. Госпожа Кирштайн любезно проводила гостей в комнату Жана и скрылась, пожелав спокойной ночи.       Юнона наблюдала за Жаном, ловя каждый его жест, каждую деталь. Он склонился над импровизированным ложем на полу, старательно расправляя матрас. Его движения были сосредоточенными, словно этот ритуал должен был отвлечь их обоих от тяжести прошедшего дня. Когда он, наконец, выпрямился, вытирая руки о ткань своих штанов, в комнате повисло почти осязаемое молчание.       — Все хорошо? — тихий, почти осторожный вопрос.       — Конечно, — Юнона кивнула, но сама не была уверена, что ее уверенность могла развеять все его тревоги. Она облизала губы, чувствуя, как язык цепляется за сухую кожу. — Мне неловко от того, что ты будешь спать на полу.       — Я могу лечь с тобой.       Он произнес это легко, без тени насмешки, без давления, словно предлагал самое обыденное решение. Но эти слова разом наполнили комнату странной электрической атмосферой. Что-то теплое и нервное затрепетало в ее груди, скользнуло по коже горячей волной.       Юнона почувствовала, как этот момент словно растянулся, будто воздух между ними стал густым и почти звенящим. Она смотрела ему прямо в глаза, пытаясь прочитать в них хоть что-то, но только ощущала, как собственное сердце забилось быстрее.       — Можешь, — короткое слово выскользнуло из ее губ едва слышно, но Жан его услышал.       Его взгляд чуть мягче, чуть теплее скользнул по ее лицу, словно давая ей шанс передумать, но Юнона не отвела глаз. Она чувствовала себя одновременно смущенной и, странным образом, защищенной.       Жан сделал шаг, будто к кровати, но на самом деле к ней — к этой тонкой грани, где сомнения растворяются в моменте. Он остановился близко, так близко, что Юнона ощутила его дыхание на своей коже. Его голос прозвучал низко, с легкой хрипотцой, от которой внутри у неё что-то екнуло:       — А поцеловать тебя могу?       На какое-то мгновение время застыло. Она почувствовала, как где-то внутри тянется неуверенность, словно щепотка соли на свежую рану. Но вместе с этим пришло и другое — желание отпустить всё. Её губы слегка приоткрылись, будто она собиралась что-то сказать, но вместо слов она просто выдохнула:       — Можешь.       Эти два слова будто дали ему разрешение войти в её мир. Медленно, как будто боялся спугнуть, Жан наклонился ближе, его взгляд теперь задержался на её губах. Он остановился в миллиметре, давая ей шанс отступить, но Юнона не отступила. Наоборот, она сделала последний шаг навстречу, прикрывая глаза и доверяя ему то, что так долго прятала — себя.       Поцелуй был осторожным, тёплым, как первое прикосновение весеннего ветра после долгой зимы. Нежность, смешанная с долгожданной близостью, окутала её, заставляя забыть обо всех страхах. Его руки мягко легли на её лицо, кончики пальцев прошлись по её скулам, а её сердце отбивало что-то похожее на сбивчивый ритм.       Жан отстранился на секунду, прохрипел что-то неясное. Юнона не нашла в себе силы уточнить. Её руки, которые до этого сжимали ткань его рубашки, медленно разжались. Кончиками пальцев она прикоснулась к его щеке, потом к линии его подбородка, словно хотела запомнить каждую черту его лица. Ее глаза искрились уверенностью.       Конечно, они оба понимали, к чему все идет. Это смущало, но вызывало еще больший трепет и желание.       Тогда Жан не стал больше спрашивать ни глазами, ни словами. Он, не колеблясь, наклонился вновь, позволяя ее губам найти свои. Этот поцелуй был иным, более глубоким, полным эмоций, которые ни один из них не мог бы выразить словами. Её тело невольно откликнулось, когда его руки медленно скользнули вдоль её талии, касаясь сквозь тонкую ткань её одежды.       Она не отстранилась, не остановила его. Всё, что она могла сделать, — это прижаться ближе, позволяя ему чувствовать, как её сердце бьётся под его ладонью. Она чувствовала, как его губы перемещаются к её щеке, затем к линии её подбородка, а руки осторожно обвивают её, будто защищая от всего остального мира. Он целовал ее шею с трепетом, но в каждом касании птицей былось нетерпение:       — Ты очень красивая, очень… красивая, — его томный шепот слал мурашки по спине.       Комнату заполнило сбивчивое дыхание. Его пальцы пробежались по её плечам, опускаясь к рукам, а затем снова скользнули вверх, обхватывая её лицо. Юнона растворялась в этом чувстве, терялась, будто всё вокруг стало размытым, а оставался лишь он. Но как только она начинала ускользать, Жан тут же притягивал её обратно, не позволяя уйти ни мыслями, ни чувствами.       Его губы медленно переместились к ключице, оставляя на коже едва заметные, горячие следы. Юнона вздрогнула, когда он, не торопясь, начал задирать рубашку, оголяя полоску кожи на её животе. Его пальцы — тёплые, но осторожные — скользнули по её боку, заставляя её дышать глубже.       — Всё в порядке? — его голос прозвучал глухо.       Юнона не сразу смогла ответить. Она почувствовала, как он замер, его ладони остановились у границы, где ткань ещё скрывала грудь. Она чуть приподняла голову, чтобы встретить его взгляд. Его глаза — тёмные, наполненные заботой и чем-то ещё, чем-то, что она не могла полностью понять, — смотрели на неё так, словно для него в этот момент не существовало ничего важнее.       — Всё… так, — выдохнула она, голосом, который едва слушался её, но в нём звучала твёрдость.       Эти слова будто развязали его. Жан нагнулся ближе, снова прикоснувшись губами к её шее, и его руки, наконец, осмелились подняться выше, касаясь её кожи чуть увереннее. Он был мягок, но в его движениях всё ещё чувствовалось неуверенное уважение к границам, которые он боялся переступить. Аккуратно сжал грудь через ткань, нарочно медленно провел подушечкой пальца по вставшему соску.       Юнона не отстранилась. Она сама подняла руки, скользнув по его спине, слегка сжала его рубашку в кулаках, будто искала точку опоры. Их дыхания смешивались, сбивались, а напряжение, росшее между ними, становилось невыносимым.       Его губы вернулись к её, поймали сорвавшийся стон, и в этом поцелуе уже не было робости — только стремление показать ей всё, что он чувствовал. Его руки скользнули вниз, поддерживая её, притягивая ближе. В эти мгновения слова были не нужны — всё, что они хотели сказать друг другу, читалось в прикосновениях, взглядах и сбивчивом ритме дыхания.       Йегер не могла терпеть. Немного резче, чем должно было быть, она отстранилась и через голову сняла с себя рубашку. Шагнула назад, потянув Кирштайна за собой — приземлилась на тихо скрипнувшую кровать. Жан оперся коленом между ее ног, заботливо толкнул ее в плечо, позволив упать на старую подушку. Юнона потянула его следом.       Он хотел целовать не только ее губы – он хотел целовать ее всю. И делал это. Не стесняясь, очерчивал губами хрупкие (но такие сильные) плечи, пальцами водил по ребрам, задирал топ выше, но снимать почему-то не осмеливался. Юнона понимала – он ждал очередного разрешения. Это выводило из себя, но в то же время восхищало, вызывало трепет.       — Сними, — ее тихий шепот раздался над его ухом.       Жан замер. Сглотнул скопившуюся слюну. Слегка раскрасневшийся от возбуждения и смущения, он вновь заглянул в ее лицо. И вновь не увидел ничего, что говорило бы о дискомфорте. Кирштайн приподнялся. С мучительной медлительностью потянул ее топ за края, освобождая светлую грудь. Позволил себе ненадолго залипнуть – это была не первая грудь, которую он успел лицезреть, но, пожалуй, первая, к которой он хотел прикоснуться так сильно.       И касался. Сначала руками. Неумело сжал, прокатив сосок между пальцами. Потом губами – опалил горячим дыханием покрывшуюся мурашками кожу, мазнул языком по бугорку. Юнона шумно выдохнула.       Желание натягивалось тонкой ниточкой. Горело под кожей. Сжигало.       В этой суете он освободил ее от штанов. Потом снял рубашку сам. Йегер провела пальчиками по крепкой груди, чувствуя мелкие шрамы и неровности. Сжала его плечи, прижимая к своей груди. Жану хотелось еще.       Приподнявшись, он медленно повел рукой к низу живота. Задержался у плотной резинки трусов, медленно и несмело приподнял. Черту переступил.       Длинные пальцы аккуратно прошлись вдоль ее промежности, собирая влагу кончиками пальцев. Он сглотнул, наблюдая за тем, как меняется выражение ее лица: Юнона притихла. Она прикрыла глаза, прикусила щеку изнутри. Старалась дышать. Жан свободной рукой чуть раздвинул ее бедра – прикоснулся к клитору второй. Несмело, аккуратно надаваил.       Йегер заерзала.       Жан медленно начал двигать пальцами, совершая круговые движения. Йегер, впервые испытывающая что-то такое, несмело издала более томный стон. Внизу живота медленно затягивался узелок; головой Юнона понимала, что еще рано, но впервые так сильно она ощутила желание, чтобы кто-то… чтобы он оказался внутри. Кирштайн же время не терял: поменял положение руки – теперь большой палец не прекращал стимулировать клитор, пока средний палец замер перед влажным лоном.       — Я могу?.. — и насколько глупо было задавать вопросы в такой момент, Жан не знал. Хотя желание спрашивать билось в груди.       Жан не хотел сделать ей больно или неприятно. Потому палец несмело двинулся вперед только после хаотичного кивка вместо ответа. Юнона охнула – палец Жана был погружен в нее только до первой фаланги. Она выгнулась, плотно втягивая носом воздух – настолько новые ощущения были яркими. Мысли сбивались. Юнона раздвинула ноги чуть шире и притянула парня ближе к себе. Тихое дыхание опалило его шею, смешивалось с горячими касаниями губ к коже.       Он сгорал. Сгорал от того, как сильно хотел. Его рука немного ускорилась, пока выпуклость на нижнем белье намекающе вжималась в ее бедро. Это смущало, но также сильно и будоражило. Юнона понимала, что не только ей все это было в новинку, хотя первые несколько секунд ее терзали сомнения на этот счет. Конечно, с другими девочками они как-то обсуждали тему интимной близости, но все это казалось Йегер такой далекой для себя темой, что она не запомнила и половину. Хотя, наверное, стоило слушать куда внимательнее – сейчас это пригодилось бы. Но, к сожалению (или все-таки к счастью?), Юнона в голове ничего такого не держала, а оттого с горящей неловкостью жалась к нему, чувствуя, как сильно горят щеки. Она глушила стоны, покусывая распухшие губы, смущенно отводила взгляд, не взирая на то, что Кирштайн время от времени свободной рукой ласково водил по щеке, пытаясь поймать ее глаза своими. Глядя в стыдливо прикрытые глаза напротив, что бороться с желанием смотреть в них Жан бы даже не пытался. Он ловил ее стоны губами, целовал шею, терпел легкий дискомфорт в шее, зацелововая ключицы и совсем невесомо касаясь груди. Его пальцы продолжали двигаться внутри нее, большой палец не смел отрываться от клитора, в какой-то момент ускоряясь и меняя нажим.       В какой-то момент Юнона почувствовала, что ноги ее напряглись сильнее. Голова будто сама собой откинулась на подушку, немного запрокидываясь. Рот открылся в немом стоне, и чувство было такое, будто все органы в секунду сжались, а потом также резко разжались. Откуда-то снизу медленно настигли волны удовольствия, проходящие сквозь все тело. Будоражащая нуга охватила все тело. Юнона сжала ноги вместе, зажимая пальцы Жана между ними, когда тот, чувствуя явное напряжение в конечности, замедлился. Его мокрый лоб уперся в ее плечо. Частое дыхание создавало симфонии с таким же тяжелым дыханием Йегер. Кожей чувствуя, как подрагивает ее тело, он приподнялся, заглядывая в глаза:       — Я… ты…. — он начал мямлить что-то несвязное, позволяя, наконец, смущению расползтись по его лицу красным пятном. — Все нормально?       Юнона не нашла в себе силы удосужить Жана хриплым ответом. Вместо того она лишь рвано кивнула. Кирштайн, тем временем, высвободил своим пальцы. Влажными кончиками он провел от лобка для груди, оглаживая нежную, покрытую немногими шрамами кожу. Они молчали. Юнона, все еще чувствуя давление на штаны в области его паха, несмело глянула туда. Действительно ли ей хотелось? Наверное, ответ заключался в том, как плотно она прижалась к нему, несмотря на то, как легкая приятная усталость бегала по телу.       — Если ты хочешь…       — Нет, — резко отвечает Жан, помотав головой.       Он перекатился на край кровати, ложась на спину, и повернул к ней голову, поспеша объясниться:       — Не то, что ты думаешь, — завидев нотки недопонимания, говорит Жан. — Просто я хочу, чтобы тебе запомнился этот вечер чем-то приятным. Я не смогу пока пообещать, что тебе не будет больно, если я… ну, ты поняла.       Юнона замерла. По телу пробежали мурашки, приятно дополняющие ее состояние. Она утыкаются лбом в его плечо, переворачиваясь на бок, кладет руку на крепкую грудь:       — Спасибо, — тихий шепот прямо на ухо.       Честно говоря, ей не очень хотелось бы уговаривать его завершить начатое стандартными… вещами. Первый оргазм выбил из нее всякие силы, она поняла это только сейчас, когда мышцы наконец начали расслабляться полностью. И Юнона также не могла бы пообещать, что будет достаточно отзывчивой. Такой, какой Жан бы заслуживал ее получить.       Потому они приняли решение безоговорочно. Жан, вздохнув, прижал Юнону ближе, потянул край одеяла, накрывая потные тела, и уткнулся в светлую макушку. Наконец шторм внутри начал утихать.

***

      Это утро было одним из самых замечательных в его жизни ровно до того момента, пока в дверь не начали беспрерывно стучать.       Это утро должно было быть идеальным по крайней мере в его голове. Наступление утра намекнуло о себе ярким солнцем, светящим в глаза. Юнона, свернувшаяся колачиком подле него, недовольно что-то пробурчала и в миг затихла. На деле сгорала от смущения, притворяясь спящей. И Кирштайн не мог бы назвать себя настоящим мужчиной, если бы не подыграл — легко чмокнув ее в щеку, он поднялся с кровати, поспешив умыться. И дать ей время переварить ночь.       Йегер не чувствовала себя так, будто совершила ошибку вселенского масштаба. Развалившись на освободившейся части кровати, она натянула одеяло поближе к подбородку. Мозг рисовал яркие воспоминания в голове, заставляющие ее аккуратно водить подушечками пальцев по губам. И она бы с радостью провалялась в кровати дальше, если бы не услышала говор госпожи Кирштайн откуда-то снизу. Пришлось вставать, но Юнона не смогла бы уверить кого-то, что это было ей в тягость.       Как только она привела себя в порядок, тут же ступила на порог кухни, желая доброго утра присутствовующим. Жан улыбнулся, приветствуя ее, пригласил за стол и придвинул кружку ароматного чая.       Это утро действительно выглядело таким, как пишут в книгах. Уютным, полным незамысловатых перегоядыванием и ароматом свежих блинчиков. Ровно до тех пор, пока в дверь не начали нещадно ломиться. Госпожа Кирштайн суетливо встретила на пороге солдата разведкорпуса.       — Выходные отменяются, мне было поручено созвать вас в штаб, — на одном дыхании выпаливает парень. — От Эрена Йегера поступило письмо.       Секунда — и волшебное утро разбивается о камни обязанностей и долга.