London Bridge

Разве можно любить до беспамятства и ненавидеть до бурлящего раздражения под кожей? Наверное, это та самая грань безумия, когда стоит притормозить, чтобы не упасть в пропасть. Потому что в этой пропасти неизвестность - то ли рай, то ли ад. А еще потому что нельзя терзать другого, чтобы вознести себя. Разве любовь не должна быть бескорыстной, светлой, всепрощающей? Ведь любить - значит отдавать, а не брать - все и без остатка. В любви нет места темному и тяжелому, утаскивающему на дно. Любовь мягко обволакивает, накрывает куполом, защищает. Разве ненависть может вызывать тех маленьких монстров с разноцветными крыльями? Ненависть поглощает и очерняет, а потому не способна дарить тепло и уют, чувство спокойствия. Она засасывает в болото, опутывает черной тиной и съедает заживо. Разве любовь и ненависть - это не вспышка? Не молния, поражающая человека в самый неожиданный момент. Молния не бьет в одно место дважды, но они, кажется, чертовы везунчики. Драко всегда знал, что ненавидит ее. Он до одури мог доказывать, что ее волосы - это мочалка, ее вздернутый подбородок - жалкое подобие характера, а она - мерзкая грязнокровка. Малфой ненавидел ее поднятую руку и нравоучительный тон, не мог терпеть ее неуклюжие движения и прямую спину. Он считал, что Грейнджер не имеет право на существование, ее нужно растоптать и убить, запереть и не выпускать в люди. Драко прилагал титанические усилия, чтобы не фыркать каждый раз, когда она открывает рот на уроке, он не мог выносить ее спотыкающиеся шаги по дороге в теплицы и тупое упрямство. Его бесконечно раздражало ее зазнайство и ничем не обоснованная гордость. Она была грязная. Но Малфой любил ее руки, мягко скользящие по его плечам. Ему нравилось слушать ее шепот в темноте спальни, когда она, охрипшая, лежала на расстоянии вытянутой руки. Он обожал ее молчаливую задумчивость и внимательный взгляд, когда в неглиже сидела у камина. Ее кожа приятно вибрировала от касаний и грудная клетка вздымалась, пока он целовал чувствительное место за ушком, шею, ключицу. Ему нравилось, что приходилось прикрывать рот рукой, чтобы заглушить ее стоны. Драко обожал то, как она извивалась и просила "еще", или "быстрее", или "медленнее", или "мягче". Он любил ее усталость и легкость, ее расслабленность и нежность, ее удовлетворенный мягкий взор, лениво облизывающий его силуэт. Гермиона всегда знала, что ненавидит его. Ее злила типичная малфоевская усмешка, искажающая его тонкие губы. Она просто терпеть не могла его мерзкий язык, который говорил все эти отвратительные "грязнокровка", "пошла нахер", "сука". Ей хотелось ударить его, если Малфой высокомерно смотрел на нее с высоты своего роста и лицо его превращалось в маску презрения. Она ненавидела его, когда он кривился на уроках или молча отворачивался при разговоре - даже с друзьями. Его эго не имело границ, и это бесило. Гермиона презирала Малфоя за его злость, холодную ярость, гордость и вспыльчивость. Но Гермиона любила его нежную внимательность. Ей нравилось смотреть на него, когда соленая капелька пота спускалась по лицу, шеи, а затем утопала в выемке на ключице. Она таяла, когда Драко вслух рассуждал о чем-то, и заводилась, когда он говорил ей какие-нибудь пошлости. Гермиону поражали его записки - литературно-буквенный разврат. Она любила его потемневший, интимный взгляд и хриплые вздохи. Любила, когда его ладонь сжималась на ее шеи - несильно, давая почувствовать его власть. И она любила те проблески его израненной души, что Драко так редко позволял увидеть. Это было ненормально: ненавидеть днем и любить ночью. И эти чувства бесконечно убивали их. Разъедали, как кислота разъедает пластмассу. Давили и стирали в пыль. Высасывали силы. Оставляли ни с чем. Эта была бесконечная пытка, когда собаке показывают еду, но не дают есть, и та с каждым разом становится злее. Любовь распаляла ненависть. Чувства смешались в комок, который никак не удавалось проглотить, и из-за этого стало невозможно дышать. Есть. Пить. Жить. Хотя бы просто существовать. Все это превратилось в зависимость. Нельзя. Нельзя любить и ненавидеть.