London Bridge

Вино и сигареты - это всё, что нам осталось, Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость. Мой сон - твои объятья, а мой космос - гематома. Впечатай меня в стену, чтобы я осталась...*

Сигаретный дым разносил по комнате терпкий запах никотина и жжёной бумаги. Небольшое помещение, захламлённое старой сломанной мебелью с плотным слоем пыли и паутиной в углах, освещалось слабым блеском луны, проникающим сквозь витражное окно. Большая часть комнаты утопала в тени, скрывая обломки парт и стульев. Деревянная дверь с изогнутой ручкой была плотно прикрыта – на ней виднелись отпечатки пальцев, оставшиеся на пыльном металле. Он сидел на подоконнике, свесив одну ногу на пол, а другую согнув в колене и оперившись спиной о холодный кирпич стены. Серебристый свет открывал взору его начищенные туфли, выглядевшие вычурно среди этого беспорядка, чёрные штаны и уголок его темного пиджака. Лицо оказалось сокрыто темнотой, в которой поблёскивали его белёсые волосы и серо-голубые глаза. Оранжевый огонек сигареты, зажатой между его зубами, освещал контур губ. Он медленно втянул в себя никотин, покрутил на языке, пропуская в лёгкие и выдохнул через нос, отчего по комнате разнёсся неплотный серый дым. Здесь было тихо, и Драко чувствовал, как успокаиваются демоны внутри, опуская свои черные головы и прикрывая светящиеся жёлтые глаза. Нервы, натянутые, словно тонкие струны, постепенно возвращались в исходное пластичное состояние. После ещё одной крепкой затяжки дыхание практически выровнялось, приходя в норму. Приложив два пальца к крупной вене на шее, Малфой про себя считал пульс, ожидая, когда сердце окончательно успокоится. И хотя внешне он был невозмутим, внутри всё ещё кипела буря – злость, бурлящая под кожей, отдающая зудом на кончиках пальцев. Когда Драко открыл глаза, дверь немного отворилась на столько, чтобы мог войти человек, и так же тихо закрылась, не пуская внутрь свет хогвартских коридоров. Луна осветила её силуэт, очерчивая контуры простой плиссированной юбки, белой блузки и джемпера, затянутого по самое горло форменного галстука и вьющиеся кудри, снова аккуратно убранные заколкой с левой стороны. Драко посмотрел на её ноги – полоска голой кожи, начинающаяся чуть выше колена и заканчивающая черными гольфами, плотно обтягивающими голени, в серебристом свете казалось почти прозрачной. Её грубые чёрные ботинки прятали узкие щиколотки. Затем взор лениво пополз выше, цепляя скрытые одеждой бёдра и тонкую талию. Её грудь размеренно вздымалась. Открытая шея переходила в острый подбородок, на который падала чёрная тень, делая его более узким. Драко мазнул взглядом её губы, сжатые в линию, нос и наконец достиг глаз, которые казались совершенно чёрными при мутном освещении. Лицо Гермионы не выражало ничего – белое полотно, на котором могла возникнуть абсолютно любая эмоция, стоило каким-нибудь словам прозвучать в тишине помещения. Но Драко молчал, пока разглядывал её. Затем он отвернулся к окну и сделал последнюю затяжку, потушив сигарету о подоконник. Он проглотил дым, чувствуя, как тот оседает на стенках легких и согревает органы в груди. Гермиона тоже молчала, осматривая его фигуру и то, как скривился его рот, когда она вошла. Это было унизительно – стоять здесь, да и вообще идти в эту комнату, но она ничего не могла поделать с щемящей болью. Кожа шеи все еще пульсировала там, где были его пальцы, хотя она знала наверняка, что никаких синяков пока не осталось. В комнате стояла вибрирующая тишина, оседая слоями недосказанности на их плечах. Гермиона сделала несколько шагов вперёд – в маленькой комнатушке эти шаги казались километровыми. Малфой отчётливо слышал тихий стук её ботинок по пыльному полу, но не повернул головы, чтобы взглянуть. Тот покой, которого он, казалось, достиг, снова покинул его, и кровь быстрее разгонялась в венах, отдаваясь шумом в ушах. Парень снова почувствовал вспышку неконтролируемой ярости, когда Грейнджер присела рядом на подоконник, даже не стерев грязь. Он посмотрел на её профиль, освещённый луной, и заметил красные следы собственных пальцев, оставшиеся на её шее, словно отпечаток его руки на ручке двери этой комнаты. Его ладонь взметнулась, и Драко очертил контур образовавшей гематомы, которая, впрочем, могла не образоваться, если в правильный момент применить нужные чары. -Больно? В тишине его голос прозвучал хрипло и низко. Гермиона прикрыла глаза, когда холодные пальцы Малфоя коснулись её кожи. -Нет,-ответила она. Ей не было больно. Не физически. Драко слабо разомкнул губы, чтобы произнести что-то, но передумал. Его несказанные слова оттолкнулись от стены и повисли тяжким грузом в груди Грейнджер. Она проглотила это и посмотрела на парня, сидящего напротив. Ему снова захотелось курить. Её ресницы слабо затрепетали, и Драко подумал, что она снова заплачет. Влажные дорожки практически высохли на её бледных щеках, но всё ещё резко контрастировали на свету. Малфой прикрыл глаза, возобновляя под веками её образ, когда его рука сжалась на тонкой шеи, припечатав девушку к стене. Она не выглядела испуганной, скорее уставшей, измотанной, изнеможённой. Её болезненный вид свидетельствовал о том, что она была не в порядке, словно мучалась в лихорадке, которая никак не проходила. Рассудок охватила зараза, которая сводила с ума, издеваясь над ней, но не отпуская из цепких лап. Драко вспомнил чувство клокочущей ярости и то, как скрежетали его зубы, когда он прижимал тонкое тело к холодной стене в ванной комнате. Он ненавидел её, готов был вгрызться в её пульсирующую вену и разодрать плоть. Малфой смотрел на неё сквозь мутную дымку, застилающую глаза, а потом несколько капель упали на его горячую от злости руку, скатившись по её подбородку. Это отрезвило, заставило разжать пальцы и отойти – сначала на метр, потом еще три и, наконец, совершенно уйти из комнаты. Малфой открыл глаза, встречая её покалеченный взгляд. Это был не первый раз, когда Драко хватал Гермиону за шею или слишком сильно сжимал запястье, но первый раз, когда она заплакала. Возможно, это была последняя капля – сосуд переполнился, и все вылезло наружу. Малфой часто переходил границы дозволенного и только сейчас осознал, насколько зыбкой была почва всего этого. Они балансировали на кончике ножа и сорвались, бесконечно падая в пропасть, ожидая столкновения с землёй и боясь того, что ждёт внизу. Драко снова протянул ладонь и погладил её щеку – нежно, едва касаясь кожи. Гермиона подалась навстречу его руке и сама словно кошка потёрлась о шершавые пальцы. Малфой дотронулся до её волос, наматывая прядь на палец, затем сжал её плечо и потянул на себя. Она устроилась между его ног, прижимаясь спиной к твердой груди и вытягивая ноги. Рука Драко легла на его согнутое колено, а другая потянулась за пачкой в кармане брюк. Гермиона сидела тихо. Он зажал сигарету между зубов, поджёг её невербально, и слабый огонёк вновь осветил его губы. Девушка смотрела на тонкие пальцы его бледной руки – на одном из них блестело массивное фамильное кольцо, с выгравированной буквой "М". Она потянулась и пропустила свои пальцы между его, позволяя коже плавиться от соприкосновения. Лунный свет озарил их соединённые руки, играясь с острыми гранями. Драко курил, разглядывая её макушку из-под опущенных век и приложившись головой к стене. На улице стоял ранний декабрь – снег едва покрывал землю. Сейчас, ночью, белые хлопья кружились за окном и оседали на голых ветках вековых деревьев. Та ярость, что клокотала в груди Малфоя, никуда не ушла, но он усмирял своих демонов, которые смотрели на него, сверкая жёлтыми кровожадными глазами. Они подстрекали Драко сжать её, придавить к стене и заставить сделать то, что он скажет. Но Драко знал, что он больше чем его пороки, больше чем его злоба. Он знал это и усмирял в себе – сигаретами и тем чувством невесомости, возникавшем всегда, когда она сидела так – тихо, близко и успокаивающе. Оба знали, что его поведение недопустимо, но граница дозволенного с каждым разом становилась более размытой и грозила совершенно пропасть. Иногда Малфой думал: что будет, если он ударит её? Если из её губы пойдет кровь от звонкого удара. Будет ли это концом? Нет, Грейнджер не была всепрощающей или святой. Она была больной, подцепившей заразу, которая разъедала её, уничтожала. Гермиона чувствовала себя отвратительно из-за этой связи, ненавидела его, но ещё больше ненавидела себя. Малфой был ей противен. Он был мерзким ублюдком, злобным эгоистом, способным на что угодно. Иногда ей казалось, что Малфой может её убить – просто раздавить как мелкого таракана. И это, наверное, было не так уж далеко от правды. Но это была палка о двух концах. Гермиона вела себя отвратительно. Она говорила ему гадкие вещи, заставляла ревновать и ревновала сама, устраивала скандалы, била его по лицу, до крови разбивая губу, отталкивала и высасывала силы. Она смотрела на него, как на жалкого человека, которому нужна помощь специалиста, обращалась с ним как с душевнобольным, потому что он и был таким. Она знала, что в его голове нет барьеров, и давила на это. Давила на его больные точки, заставляя его чувствовать себя ничтожным и грязным. Обнажала уродливую метку на его предплечье и обвиняла во всем, что произошло с ней. Она уходила, хлопая дверь перед его лицом, кричала о том, что он ей противен. Она унижала его тем, кем он является. Била словами наотмашь, заставляла сходить с ума. А потом возвращалась, касалась его вот так – нежно, легко, успокаивающе, целовала его губы, слизывая запекшуюся кровь. Она залечивала его шрамы, прощая и прося прощения. Ластилась, как кошка, согревала, обжигала дыханием, пробиралась под кожу, оседая в голове и в легких. И он принимал. Раскрывал свои объятия, позволяя липнуть кожа к коже, извинялся и извинял. Вливался в её вены спасительной жидкостью, дул на её раны, оставленные им же. Ласкал, притягивал, дарил тепло. Проникал в её мысли, заполоняя собой пространство и вытесняя остальное. Они были, как горькая пилюля друг для друга – не хочешь, но проглотить нужно. Потому что вместе им было плохо, но врозь ещё хуже. Это была зависимости, избавление от которой означало смерть. Если Драко не видел её, не чувствовал её запах, то ощущал, как внутри всё рушится, демоны крушили его сознание, заполоняя собой мысли. Если Гермиона не ловила его ледяного взгляда, не слышала его голоса, то чувствовала, как обрывается её существование, как всё идет ко дну. Они не вдыхали друг в друга в жизнь, но поддерживали её, как аппарат искусственного дыхания. Это не могло оживить, но и не давало умереть. Они знали, что это нужно прекратить, потому что это была пытка – сдирание кожи с живого человека, - но не могли. Они пинали труп, тормошили его, слепо веря, что он просто без сознания. Гермиона коснулась его фамильного кольца, и Драко вздрогнул. -Не трогай. Она отдёрнула руку и скривилась, чувствуя, как раздражение вибрирует на кончиках пальцев. Гермиона отстранилась – он не стал держать, - и встала. Затем оттряхнула юбку от пыли, её лицо презрительно исказилось. Малфой докурил сигарету, уронил её на пол и затоптал ногой – подошва скрипнула. Драко возвышался над Грейнджер тёмной фигурой, закрывающей собой лунный свет. Чувство брезгливого отвращения охватило его сознание. Так происходило каждый раз, когда запас нежности и ласки иссякал и трансформировался в извращённое чувство утраты тепла. Гермиона развернулась, не желая терпеть его взгляд, и коснулась изогнутой ручки. -Куда ты?-ледяной голос Малфоя прозвенел в тишине комнаты. -Вернусь к себе,-ответила она, не оборачиваясь, ее тон выдавал то раздражение, которое зудело под кожей. Драко почувствовал, как чешутся руки от желание схватить её за эти вьющиеся волосы и потянуть на себя, впечатывая в свою твёрдую грудь. Он хотел прорычать ей на ухо что-нибудь гадкое, чтобы это отвратительное чувство разъедало и её тоже. Гермиона потянула ручку вниз – медленно, будто давая ему шанс сказать что-то ещё, но Малфой упорно молчал. Дверь скрипнула, пропуская в пыльное помещение оранжевый свет хогвартских огней. Грейнджер шагнула, когда деревянная поверхность влетела обратно в проем, задев её плечо. Раздался хлопок. Рука Малфоя плашмя легла на дверь, не давая вновь её открыть. Он дышал в затылок Грейнджер, обжигая кожу головы горячим дыханием. Гермиона не оборачивалась, продолжая смотреть в тёмное дерево перед собой. Её руки сжались в кулаки, а ногти впились в кожу ладоней, оставляя следы в виде полумесяцев, но она не чувствовала боли. Когда Грейнджер обернулась, то её глаза сверкнули злобным огнем, губы застыли будто каменные. Она посмотрела на Драко, который стоял так близко, что его вздымающаяся грудь задевала её. Его взгляд пылал яростью и той ненормальной не-любовью, которая сквозила в их действиях. Он отрезал ей пути отступления, но правда в том, что она не хотела уходить. Вжавшись затылком в деревянную шершавую поверхность, она смотрел в его серо-голубые глаза – узкая радужка и расширенный зрачок. Драко скривился и этот отпечаток остался на его губах, когда он грубо впечатался в её рот. Она не отвечала, поджав губы, но затем его горячий язык лизнул кожу, раскрывал её рот и проникая в её тепло. Он коснулся её зубов, упёрся в нёбо, затем пальцами сдавил её подбородок, раздвигая челюсть почти до хруста. Она смяла его губы, коснулась языка зубами, царапнув шершавую кожу, облизала губу, сталкиваясь с его языком. Он прикусил её губу, оттягивая, причиняя боль, а затем зализал образовавшуюся ранку – её кровь брызнула ему на язык, оседая металлическим привкусом. Комната заполнилась пошлыми, влажными звуками их поцелуя, и громким дыханием. Грейнджер издала стон ему в рот, и Малфой зарычал. Его рука сместилась на её шею, сдавливая кожу – несильно, но чувствительно. Это движение отдалось пульсацией внизу живота, и она зарылась руками в его волосы, сжимая их, оттягивая. Другая рука Малфоя обхватила её талию, сминая джемпер, блузку и кожу под ними на столько сильно, что там наверняка должны были остаться синяки. Ладонь скользнула ниже, обхватывая бедро, притягивая к себе, заставляя ее раскрыться и прижаться к паху. Она простонала, его рука сжалась сильнее на её шее, слегка придушив, его губы проехались по её подбородку, когда она задрала голову. Он толкнулся к ней сквозь одежду, и она громко заскулила, почувствовав это трение. Он повторил этот жест. Снова. И снова. Её тело было горячим, влажным. Волосы растрепались, затуманенный взгляд елозил по потолку. Руки потянулись к ширинке его штанов, не в силах больше выносить эту пытку, и дёрнули одежду вниз. Малфой гулко зарычал, отодвигая влажную ткань её белья, и резко вошёл. Он грубо двигался в ней, прижав её затылок к стене и обхватив шею, чтобы придерживать на месте. Она стонала громко и пошло, хлюпающие звуки, раздававшиеся в комнате, казались ему музыкой. Запах секса и ненависти наполнил его легкие, и он снова впечатался в её губы, чтобы это чувство отравляло не только его сознание. Он двигался в ней резко и быстро, забирая и отдавая то, что им было нужно. В этом не было нежности и заботы, а была та самая не-любовь. Он выпивал из неё все соки, а она высасывала его энергию. Он грубо толкнулся – она сжалась и обессилила. Он продолжал поступательные движения ещё пару секунд, потом прижался к ней всем телом и растворился в подрагивающем чувстве наслаждения. Она обмякла в его руках – потная и быстродышащая. Малфой сжал её дрожащими руками, сердце бешено билось, ударяясь о рёбра. Острое чувство нужды, помешательства болело в груди, отзываясь ноющей болью. Драко взглянул в её открытые, затуманенные глаза – почти черные, они блестели. Её болезненное лицо было красным, губы покусанными с ранками. Гермиона посмотрела в ответ, впитывая мучительное выражение его лица. Серо-голубая радужка превратилась в узкий обруч, отражающий то наслаждение и избыток эмоций. Они смотрели друг на друга, ощущая, что стали еще ближе к пропасти, еще ближе к тому, чтобы уничтожить друга. Она зарылась носом в выемку на его шее, и он обнял её дрожащие плечи. Это была зависимость, болезнь, от которой не было лекарство. Но хотел ли кто-то из них излечиться?