Луковица

Перед тем, как Обито ушёл в Чистый мир — навсегда, навечно, Какаши ощутил в груди не только боль и горечь от потери некогда друга, но и легчайшее веяние дежавю в спутанном сознании. Это случилось снова. Слова, преследующие его, как проклятие, как вечный крест, повторились вновь. «Позаботься о ней». Хатаке рухнул на сухую, прокоптившуюся землю, отхаркивая ком паники, сдавившей горло. Дрёма. Минутная дрёма. Всё болело. Пыль в лёгких пекла так, что временами резало и щекотало грудь. За горами, пожалуй, единственными целыми в округе, поднималось солнце. Обездвиженное тело Харуно лежало рядом. В её рыбьих глазах степенно зарождался разум ясности, а значит скоро она будет готова выдвигаться к Долине Завершения, где их наверняка уже ждут. До окончания Четвёртой Мировой Войны Шиноби оставались считаные часы. Наступил конец. Близилось начало.

***

Когда последний документ был одобрен клеймом печати и подписи, Какаши выдохнул, позволил ноющей спине выгнуться на мягком, но неудобном кресле, что стало его троном на неопределённое время, а после перевёл масляный взгляд на оранжевое зарево заката, бьющего через окно. Кажется, довольно давно не было снега. Мороз выгравировал на стекле красочный узор пару дней назад; тот так и не сошёл. В Конохе царствовал январь. С тех пор, как наступил мир, прошёл ни один месяц. Столько же Хатаке Какаши числился на посту Шестого Хокаге. — Рокудайме! — Шизуне давно привыкла, что не всегда новый глава обращается на своё звание с первого раза. Возможно — со второго, третьего. Вздрагивает, будто на весь кабинет верещит сирена, таращит глаза, а после — мято улыбается, почёсывая вечно взъерошенную голову, готовясь выслушать. Иногда нервно хихикает: ему действительно не идёт эта напыщенная официальность. Быть сенсеем ему нравилось гораздо больше. — Какаши-сан, Вы сегодня выполнили сверх нормы, просто поразительно! Госпоже Цунадэ на такой объём архива требовалось не менее пары дней. От женщины пахло свежестью. Вероятно, выгуливала баловня-Тонтон на улице. Розовый пятачок хрюкнул из-под дутой куртки, как бы напоминая о себе, а после, животное показалось целиком. Для себя ниндзя подметил: щёки Шизуне и жилетка поросёнка практически одного цвета. Значит, действительно мороз. — Благодарю. С твоими похвалами работается лучше. Румянец на лице помощницы Пятой зардел пуще прежнего. Сделав вид, что этого не заметил, сын Белого Клыка развернул кресло к панорамному виду. В деревне загорались первые фонари. Запутанный ряд торговых лавок и магазинов работал посуточно: строители поднимали Коноху с нуля, некоторые приезжие из соседних стран ещё задерживались в центральном госпитале, а получаемый в итоге прирост населения поддерживал на плаву пошатнувшеюся экономику. Хоть где-то была стабильность. Но предстояло сделать ещё так много, что не укладывалось в мыслях… — Как Барубу? А Хатаке действительно пытался думать о чём-то отвлечённом. Пытался. Ксо, Шизуне! — Неплохо. Большего сказать, к сожалению, пока не могу. — Вот как… За спиной всё ещё слышался шелест перебираемых бумаг. Женщина и сама была не рада, что вспомнила про основную головную боль Рокудайме. И как от подростка может быть столько проблем? И зачем ему всё это?.. — Ты не против — я пойду домой. — вопроса в словах Шестого не послышалось, но он смиренно ждал от куноичи ответа. Так, для приличия. Женщины любят, когда с ними во всём считаются. — Разумеется, набирайтесь сил. Завтра предстоит много работы. — кажется, фраза эта стала визитной в карьере Шизуне. С привычной сутулостью Какаши поднялся с ненавистной мебели, накинул на шею тёплый шарф и покинул круглое помещение, едва слышно прикрыв за собой дверь. Растерянный Тонтон пару раз хрюкнул, ощущая в спёртом воздухе кабинета тяжёлую ауру напряжения. Шизуне, положив на лысую головёшку свинки всё ещё холодную ладонь, тяжело вздохнула.

***

По дороге домой мужчина ощутил все прелести минусовой температуры: холод щипал ноздри, бил по запястьям, что торчали из рукавов водолазки и жилета, колол кончики ушей, делая их красными. Красным в ближайшем окружении было всё — фонари, полоса неба, побитые утренним инеем яблоки. Какаши купил пару штук. Взял для дополнения картины кулёк ягод. Вроде бы, брусника. Жаль только, что на базаре нельзя было приобрести самого необходимого — желания. Желания возвращаться туда, где тебя кое-кто ждёт. Кажется, прощальные подарки — это коронная фишка Обито. Сначала шаринган, а теперь и эта девушка. Хотя, назвать так приспешницу язык не поворачивался… Так, ребёнок. С глупым именем и искалеченной психикой. Какаши придёт домой и снова посмотрит на неё с сожалением: он сам был таким когда-то. Вот только у него было ради чего жить — деревня, какие-никакие товарищи. А Барубу осталось совершенно одна. Плакала по ночам. Звала Тоби. А иногда, в ночных сумерках и сонном бреду, пронимала Хатаке за него. Может, стоило оставить её тогда на распоряжение совета? Не произносить эту роковую фразу: «Как глава деревни я прошу амнистию для Учиха Саске и союзницы Учиха Обито»… Но, нет. Тогда бы он в очередной раз подставил теперь наверняка уже почившего друга. Друга… Такое сакральное слово для такого чудовища.

«Перед войной я поместил её в гендзюцу и отдал приказ — убей любого, кто помешает мне. Сомневаюсь, что она что-то помнит после этого. Кроме меня у неё никого нет. Возможно, какие-то знакомые остались в деревне Тумана, но вернись она туда — казнят незамедлительно. Позаботься о ней. Её имя — Барубу. Пусть она проживёт эту жизнь свободным и счастливым человеком…»

Барубу. Сотню раз Хатаке повторял это имя, пытаясь найти сходство с его носителем. Барубу. Густые жёлтые волосы с отросшей прядью чёлки, что скрывают потухшие голубые глаза. Барубу. Ростом — почти с Сакуру, когда той было столько же. Точнее — пятнадцать. Барубу. Голос хриплый и не по годам низкий. Говорит, словно шепчет, а шепот этот полон печали и отчаяния. Барубу… Какаши подошёл к своему дому, впустил холод в прихожую, поставил пакет с продуктами на пол и повторил мысленное имя вслух: — Барубу, я дома! Как прошёл твой день? В темноте комнаты кто-то встал с кровати. Лёгкими шлепками босых ног вышел к мужчине, буровя его взглядом. Пустым взглядом. Безжизненным. — Ты спала? Прости, что разбудил. — Ничего. Всё в порядке. — Я взял яблок, — смотря на неё, Какаши каждый раз кажется, что она всё же чем-то похожа на Рин. — Они сладкие. Только ешь в меру, а то заболит живот. Блондинка кивнула. Скованными движениями подняла бумажный пакет, компенсируя его тяжесть, прижав к груди, а после — побрела на кухню. Неизменная привычка носить нательное джонина не покидала её с первого дня проживания в доме Рокудайме. Быть может, так она носила не только одежду, но и траур. Траур по Обито Учиха, что воспитал и выходил её. Её, чьё рождение в день смерти Нохара Рин стало началом его новой жизни… Но не было бы той до ужаса роковой символичности, не вырежи он комок — младенца — из чрева послушницы подыхающего Мадары. Не забери из пещеры. Не дай имя. Барубу — значит «луковица». Корешок будущего колокольчика. — Паккун не выпускал меня на улицу, — жуя фрукт, девочка смотрела то на крепкую спину Какаши, то на варёную рыбу, дымящуюся на столе. — Когда мне можно будет погулять одной? — Тебя гложет одиночество. Понимаю. — Хатаке подал к основному блюду рис и пиалу с подогретым супом, сел. — Сейчас я не могу проводить с тобой много времени, а выпускать тебя наружу небезопасно. — Для других? — Для тебя самой. Кажется, я уже говорил, что совет Даймё пожаловал тебе свободу только при условии, что ты выдержишь с достоинством свой домашний арест. Постарайся. Барубу догрызла яблоко и принялась за бульон. Не есть весь день для её желудка привычно, но даже при таком раздолье, предоставляемым мужчиной, правило это она редко нарушала. Поглощать пищу одной — не интересно. Когда с ужином было покончено, дом заполнила мёртвая тишина. С ровным интервалом времени капал кран, шелестели переворачивающиеся страницы книги. Какаши читал, витая отрешёнными от реальности мыслями где-то в лаконичности письма, пока блондинка обсасывала кислые ягоды, смотря, как кипит за стеклом окна жизнь селения. Иногда Хатаке отрывался от романа, смотрел на её неподвижные ноги. Худые, но не изящные. Красивые, но по конституции возраста несуразные и поступью косолапые. На волосы, доходящие до уровня лопаток. Чуть волнистые, слегка секущиеся. Их редкий цвет он запомнил ещё в неясное мгновение на поле боя: тельце в плаще и маске с лязганьем куная пролетело мимо, кромсая близь стоящих шиноби без особой стратегии. Наотмашь. Безжалостно. Глубокая рана между икрой и пяткой переросла с того времени в рубец. Синяки зажили. Волдыри от ожогов — тоже. У куноичи получилось даже немного поправиться… Об этом говорила отчётливо заметная под одеждой грудь и приятно пухлые щёчки. Впрочем, вполне вероятно, что фантазия одинокого мужчины просто играла с ним в дурную шутку… — Я могу снова лечь с тобой? Отложив чтиво, Какаши посмотрел на подопечную с удивлением, ведь всего пару недель назад он глазливо радовался адаптации Барубу в его с ним сожительстве. — Тебя что-то тревожит? — Плохо сплю. Кошмары. — поясняет, не поворачивая головы. — Раз так, тогда… Ладно. Завтра поговорю с Сакурой, возможно, у неё найдётся безопасное снотворное. — Спасибо. Зимой темнеет рано. Чернота ночи в морозный штиль поглощает мир густо, липко. Вот и сейчас копирующему ниндзя казалось, что всё пропитано этим всепоглощающим мраком. Яркий диск луны — высоко в небе. Доев последнюю ягоду, Барубу тихо подошла к кровати, сняла мешковатые штаны, легла под одеяло. Они всегда лежали так — спина к спине, с соблюдением приличного интервала, дабы не нарушать интимность личного пространства. Однако, в дрёме она всегда оказывалась неприлично рядом, и границы эти летели к чёрту. Однажды девочка сказала: «Тоби делал со мной то, что делают люди в книгах, которые ты читаешь». И Какаши искренне не знал, как на это реагировать. И что делать, когда тело, полное молодости, прижималось к его паху упругим задом. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Барубу. И снова это многозначительное молчание. Опять звук протекающего крана, лёгкий треск металла на крыше. Ещё с час Хатаке не спится: он много думает, только бестолково всё это. Бессмысленно. Ему уже тридцать — закат юности, как говорится, а у Барубу всё ещё впереди… Та, походу, тоже ещё не заснула. Уж слишком напряжены её едва подрагивающие плечи. — Почему? — Что «почему»? — Почему ты не пользуешься мной, как девушкой? Не нравлюсь? — Ты прекрасна, но я не могу. — врать столь взрослому в душе человеку Какаши не видел смысла. Судя по скрипу мебельного каркаса, она повернулась. В то же мгновение холодные пальцы залезли под его футболку, тревожа покой и без того напряжённой мужской спины. Хатаке как можно менее заметно выдохнул. От невесомого телесного контакта у него произошла эрекция. — Брезгуешь? — Для меня ты ещё ребёнок. — Для Тоби я тоже была ребёнком. До поры до времени. Ладошка погладила плечо, обвила грудину и замерла на уровне живота. Крепкий торс навёл на неё горькие, горячие, похабные воспоминания, связанные с единственным родным человеком. — Я — не он, Барубу. — А я отдала бы всё, включая твою жизнь, лишь бы Обито был сейчас рядом. Прошло немало времени, прежде чем монстр в ней превратился обратно в беззащитную девочку. Барубу плакала всегда тихо — глотала в себя слёзы, сопли. Всю желчь, которую не стоило вообще держать в себе. Засыпала также. Какаши прижимал её к своей груди, гладил макушку, несмело целовал в лоб сквозь привычную маску. Ему самому не помешало бы лишний раз хорошенько прореветься, но мужчины не плачут. Взрослые — тем более. Хокаге — и того подавно.