Луковица

Всю следующую неделю сыпал снег. Какаши такая погода никогда не нравилась: не по климату страны, да и темнело слишком быстро. Рабочие будни сливались в такое же грязное ледовое месиво, что сгребали у дорог мётлами, и в этой каше едва ли различались особо важные дела, преподносимые услужливой Шизуне в виде кипы аккуратно сложенных документов. День сурка. Не иначе. — Как думаете, как скоро всё это растает? — женщина с привычной животинкой в руках стояла чуть поодаль рабочего стола Хокаге, задумчиво смотрела вдаль, где голубыми огоньками подсвечивались горячие источники, и терпеливо ждала, когда Рокудайме даст ответ на так интересующий её вопрос. — Не раньше середины февраля, полагаю. Какаши и сам не знал, когда это произойдёт, но тянуть молчанку не хотелось. Почему февраль? Доподлинно известно — месяц крайний к весне. И в один из его дней родился Обито… — Будем на это надеяться. — звонкий голосок Шизуне приободрил мужчину, и жгучая область в районе сердца сошла на нет. Так уж сложилось, что всё, что связывало его мысли с покойным другом, связывалось теперь и с Барубу, которая повсеместно находилась у него дома. Жила, вернее. Она же не домашнее животное… — Не знаешь, где Сакура? — Сакура? Вроде, сегодня она на дежурстве. — секундная задумчивость, беспокойное и слишком резкое: - Вам не хорошо? Треклятое женское любопытство… Растерянно улыбнувшись, мужчина поднял ладони вверх и немного помахал ими, опровергая выдвинутую версию. Говорить о нарушениях сна своей подопечной, да и о ней самой, ужасно не хотелось, но, к счастью, Шизуне и не требовала. — Хочу навестить Гая. Вот, подумал, неплохо было бы посмотреть, как справляется с новой должностью некогда моя ученица. И всё же из Хатаке выходил неплохой лгун. По крайней мере, того требовали обстоятельства, а к старому другу он захаживал достаточно часто, чтобы не корить себя угрызением совести за подобное прикрытие. С самобичеванием борьба шла давно, упорно. Иногда сыну Белого Клыка казалось, что тяготеющее его чувство вины окончательно сошло на нет, исчерпалось, а иногда от бессонницы хотелось выть вместе со всей стаей нинкенов. И пока Барубу снились кошмары, мужчину пожирали разные навязчивые мысли, зародившиеся ещё на войне. Душевные тревоги изнуряли сильнее прежнего: слишком много старых ран открылось на поле боя. Ровная дорога, которую шиноби выстелил себе на идеалах былой дружбы, из дани памяти своему товарищу, вдруг оказалась полна зыбкого чернозёма и липкой глины. Первые дни Какаши вообще не верил в то, что это всё-таки был Обито. Обито Учиха из команды Минато, с амбициями гения, с повадками дурочка, с душой нараспашку. Светлый мальчик из тёмного клана, чьим глазом он смотрел на мир, проживая жизнь за двоих. Проживая — отличное слово. Тяжело жить, когда смысла на то практически не осталось. А теперь, зная, что идеальность вдруг приобрела неровности, раны перестали затягиваться и мясо гнило, вызывая заражение. Учиха Обито. Мужчина, развязавший Четвёртую Мировую Войну Шиноби. Мужчина, вложивший неоспоримый вклад в её завершение. Мужчина, ставший отцом и любовником для никому неизвестной и никому ненужной девочки. И этот факт никак не укладывался в правильной голове Копирующего ниндзя. Спасала от всей этой кутерьмы разума пресловутая работа, на должности которой, впрочем, Хатаке так и ощущал себя не в своей тарелке. Досуг подопечной Рокудайме насыщенностью в свою очередь не выделялся: у Барубу было всего несколько «развлечений» в те моменты, когда Какаши не находился дома. Наблюдательный Паккун, которого Хатаке призывал по несколько раз в день, чтобы тот пошпионил за девчонкой через окно, доносил до внимания хозяина ничем не любопытные вещи: лежит на кровати, спит, изучает безобидные свитки, вяжет. От последнего шиноби поперхнулся чаем, испортив важные на тот момент актовые бумаги. «Она распускает шарф и набирает снова, а когда ты приходишь — прячет всё это дело в пустой свиток! Ты хотя бы ниток ей купи, так ведь с ума сойти можно.» Вяжет шарфик. Вечно насупленная, закрытая в себе Барубу, которую невозможно заставить улыбаться — вяжет?.. За эту спасательную тростинку Хатаке уцепился с большой надеждой. В магазине пряжи на него посмотрели с некоторым удивлением — не каждый день Шестой Хокаге заходит за такими вещами. Добродушная старушка помогла определиться с материалом и цветом пряжи, и уже вскоре её дрожащие и жилистые руки положили в пакет три добрых мотка тёмно-зелёного цвета. Кажется, Барубу любила такой. Любила ли она вообще хоть что-то, кроме Учиха Обито?.. Картина вручения своеобразного «подарка» ещё периодически всплывала в голове, отчего тёплая дрожь катилась в районе груди немым рокотом: Барубу, клубочек ниток в её тоненькой руке, многогранное молчание. Хатаке тогда показалось, что назревает буря. Зря он вообще всё это затеял. Зря послушал по-своему доброжелательную собаку, бессовестно контролирующую и без того пустую жизнь. Одно сплошное «зря». «Спасибо. Мне это понадобится». Послышался благодатный треск. Толща льда дала крен и начался паводок. У Какаши, как и сейчас, аритмично заскакало сердце. Была у Барубу жуткая черта — медленно водить, а потом впиваться во что-либо взглядом, но то было не причём. Мизерная искорка вдруг блеснула в синеве глаз, растворившись в их глубоком спектре. Пожалуй, она действительно единственная в окружающем его мире, кто не смотрела на него с кислотным восхищением или поражающим страхом. Всё куда проще — как на пустое место. Периодически — полое. С тех пор вот уже как почти неделю что-то в их хрупких отношениях изменилось в лучшую сторону. В лучшую ли?.. Теплый пятачок ниндзя-свинки легонько боднул локоть, о который упиралась занятая далеко не рабочими делами голова Какаши. Очень кстати рабочий день подошёл к концу, и помощница предыдущей Хокаге не поспешила его продлевать сверхурочно. Рокудайме с чистой совестью погасил в кабинете свет, проводил коллегу до ворот резиденции и отправился своей дорогой — в сторону центральной больницы.

***

За что Какаши не любил санитарные палаты, так это за их запах. Едкая химия хоть и приносила дезинфицирующую пользу, но жгла нос даже через маску, навивая не самые хорошие воспоминания о былых временах. Кровоизлияния, переломы, ожоги, истощение. Чего только не было, а то ли ещё будет… Что несомненно радовало глаз — новоиспечённая заведующая. С неподдельной гордостью Хатаке смотрел на Харуно, в стерильном белом одеянии, с забавным чепчиком, что вела приём с профессиональной строгостью. Конечно, она давно заметила чакру сенсея, а посему всё ещё про себя нервничала и старалась не облажаться, будто бы не было сильной куноичи с наследием Пятой. Только мечтательная Сакура из далёкого детства… — Пожалуйста, следующий! Немощный старичок покинул просторную смотровую, и зеленоглазая с лёгким укором в глазах встретила наставника. — Какаши-сенсей, подглядывать ужасно не хорошо! Она выросла очень быстро. Где тот плаксивый ребёнок, и кто эта не по годам сообразительная и красивая девушка? — Прости-прости, — Хатаке виновато пожал плечами, улыбаясь привычной мимикой верхней половины лица. — Не хотел отвлекать от рабочего процесса. Ещё не готово? — Обижаете! — порывшись в ближнем ящике, ирьёнин вынула оттуда прямоугольную коробочку с обещанными снотворными пилюлями, протянула её учителю. — И всё же, Какаши-сенсей, лучшего лекарства для спокойного сна, чем свежий воздух и позитивные эмоции, нет. А особенно — для растущего организма. Треклятое женское любопытство! — А, вот оно как… Хорошо, буду знать. Хитрой ухмылочкой на моське Сакура подстегнула смущение мужчины ещё больше. И никакая маска от этого не спасла. — Что ж, у меня ещё много работы, Рокудайме. Надеюсь, вы меня простите. В коридоре практически не осталось народу, да и часы обречённо спускались к финальной половине дня. Просто для себя Сакура решила не лезть в чужую жизнь больше, чем ей это было надо. А тем более — в жизнь одинокого и мудрого сенсея. Мало ли, кто с кем живёт, почему и как… Для Какаши подобный разговор прозвучал тревожным звоночком. Слишком уж подозрительно на него косилась куноичи, но он с собой совладал. — Конечно, благодарю, — на выходе Хатаке махнул прощальным жестом, всё же не удержавшись: — Передавай привет Саске-куну! Лицо Харуно покрылось ядрёно-пунцовым цветом.

***

Когда Барубу выпустили из допросного сектора, на глубокие впадины, образовавшиеся вместо щёк, под скулами, можно было размещать грецкие орехи. Бесформенная камерная рубашка мятой тряпкой висела на туловище, а из широких штанин двумя спичками торчали фиолетово-жёлтые от синяков и ссадин ноги. Сальную паклю спутавшихся волос, сплетённых во время последнего боя в косу, всё же пришлось отрезать — с ней так ничего и не получилось сделать. Шрам у правого уха тоже остался навсегда — этакий прощальный подарок от Морино Ибики для слуги предателя деревни. Какаши помнил, как ему было неловко. От волнения ему не пришло в голову взять для неё тёплой одежды, закрытой обуви, хотя бы носки. Босые ступни изувеченного ребёнка на мраморе пола в ноябрьский вечер — слишком жестокая картина. Никогда Хатаке ещё не было так страшно, как в тот момент, когда руки его подняли этот обессиленный скелет. Барубу практически ничего не весила и была настолько сера, что сливалась с камерным одеялом, которое вынесли по просьбе Рокудайме, дабы хоть как-то её укутать. Словно эта девочка — младенец. Его младенец. Символ того, что он как-то продолжает жить… Дом Шестого располагался не в столь шикарном районе, как по статусу полагалось. Раньше шиноби довольствовался скромной холостяцкой квартирой, что была в самом центре, но за чреду нападений и боевых действий смытые с лица земли постройки пришлось возводить заново, а выбор на стандартные апартаменты уже не падал. Одноэтажный домик у искусственного речного русла Какаши выдали как жильцу более не одинокому. Сожительница делила с ним единственную комнату, и в комнате этой не горел свет. С тревогой на душе Хатаке вошёл, вернее, вбежал в жилище, но уже на пороге деревянного настила прихожей облегчённо выдохнул. Барубу сидела на ступеньке, вывязывала спицами петли, а возле её скрытых под подолом домашнего халата ног лежала плетёная корзинка с заметно отощавшей пряжей. Шарфик вырисовывался аккуратный, в меру широкий, с дутыми зигзагами. — Хочешь выйти? — Какаши заметил, что шаль, которая хранилась в шкафу и надевалась девочкой на прогулку во дворе, покоилась на её плечах. — Сегодня его годовщина, — взглянув на Хатаке, Барубу завершила ряд, а после отложила изделие к своре ниток. — Жаль, что я не успела закончить. Десятое января. Два месяца, как закончилась война. Два месяца, как не стало Обито. Какаши отчаянно надеялся, что куноичи забыла эту дату. Похоронила глубоко в себе, переварила, свыклась. Но также Хатаке знал, что настолько быстро человека, ставшего тебе всем, забравшего у тебя всё, просто так не позабудешь. Слишком мало времени прошло, слишком мало. — Мы не сможем пойти на кладбище, извини. Входная дверь наконец закрылась, и ледяная стужа перестала убивать тепло жилой обители. Но не глубоко внутри души. — Какаши, ты не в праве мне в этом отказать. Цепкие пальцы вдруг ухватились за ладонь в привычной перчатке, когда шиноби безжалостно проходил мимо. Рука у Барубу была влажная и холодная. Значит, она сильно нервничала, пока ждала его… — Тебе нельзя выходить настолько далеко. Не положено. Спиной Хатаке чувствовал, насколько сильно бьёт её тяжёлый взгляд. Хриплый голос в унисон с сжатием и резким разжатием конечности заявил: — Много речи, господин Рокудайме. Ты глава деревни или кто? Маленькая эгоистка уверенно стояла на своём, буровя в сожителе артезианскую скважину. Похоже, она действительно готовилась к этой вылазке: вымытые и красиво уложенные волосы с повязкой на чуть торчащих ушах, отутюженная одежда, очищенные от пыли сапоги. Легчайший мазок красной помады на складках губ… И откуда только она её взяла? С сожалением к своему самоуважению Какаши отметил: девочка по-своему красива. Молодая, яркая, но запредельно равнодушная. С несокрушимой смелостью, но полной бестактностью в воспитании и в необычных глазах. Со своими пубертатными тараканами и слишком глубокой раной на сердце. Девочка-загадка. — Не разговаривай в таком тоне, — и всё-таки он сдался. — Если нас заметят, то проведёшь остаток юности в тюремной камере. Но не заметят априори. Одно нехитрое дзюцу и — дело в шляпе. А как ещё повлиять на эту вредину? Барубу, однако, не сплоховала: — Не сомневаюсь, что господин Хокаге решит этот вопрос.

***

После войны кладбище разрослось пёстрой поляной цветов, растянулось в сторону юга, где раньше был низкорослый лес и несколько тренировочных площадок. Страшное и впечатляющее зрелище, особенно в первые дни наступившего мира, когда плачь и аромат поминальных свечей слышался даже за территорией Конохи. Какаши приходил сюда часто. Неторопливо проходил мимо ряда могильных холмиков, заворачивал за крайний ряд, к памятному монументу со скупыми строчками имён. Печальных, мёртвых, теперь уже вечных. Барубу видела всё это впервые. Вслушивалась в тишину, вдыхала умиротворённость. Насыпь снега под её лёгкими и размеренными шагами хрустела, принимая форму подошвы. Настолько миниатюрной, что наступив на один такой след, Хатаке превратил его в рыхлую ямку. — Это здесь. И снова он врал. Никогда тело Учиха Обито не гнило в этой земле. Никогда и нигде он так и не был похоронен. Снег сыпал мягко — слипшимися комочками, белоснежной вуалью. Тогда шиноби решил не трогать эту неподвижную фигурку, не говорить ей правду. Она и так прекрасно знала обо всём. Знала и о Рин, что лежала под братским мемориалом, как запоздалое завершение политической резни. О Рин, которую любил Тоби. Любил, как более никого. Смотря на тонкий силуэт Барубу, стоящий к нему спиной, Какаши наблюдал и то, как исчезает в ледяном покрове её и без того тонкая шаль, как начинают дрожать плечи. Она, наверное, плакала. И это «наверное» заставило открыть вызубренную до запятой книгу, положить на переплёт палец, начать читать. До чего же долго. До чего бестолково. Серое небо чернело, страницы мокли от прозрачных клякс, а девчонка всё не двигалась, держалась прямо, вспоминала моменты, сказанные и не сказанные слова… Пока озябшие ноги не дали слабину и не подкосились, кидая околевшее тело к белому настилу, где наверняка был бы кстати для виска или темя спасительный лёд… Тёплый. И мягкий. Какаши успел в аккурат до падения: ухватив за бок, прикрыл будущее кровавое месиво на ничуть не напуганном лице ладонью. Ещё бы чуть-чуть… И новая могилка. — Кажется, мы с тобой знали совершенно разных людей. — всё ещё находясь в приятно греющих руках, шепнула севшим голосом Барубу. Шепнула и прижалась к крепкому телу ближе. Достаточно ближе, чтобы солома её покрытых инеем волос дотронулась до ткани маски. Какое бесстыдство… Уже дома, завёрнутая в его плащ, посиневшая от ярости зимы, куноичи попросила: — Пожалуйста, набери мне ванну. И Хатаке опустил её на кровать, отпуская согреваемые дыханием и прикосновениями своих рук, закостенелые девичьи пальцы. Обернувшись, чтобы посмотреть на Барубу ещё раз, Какаши дёрнулся и почти остановился, но всё же дошёл до ванной и, только закрыв дверь, прижался лбом к его прозрачному стеклу, подавляя вдруг нахлынувшее тревожное чувство. Блондинка улыбалась какой-то жуткой улыбкой. От этого становилось не по себе. Обильными глыбами пар от горячей воды заполнял пространство, пеленал гладь зеркала, оседал каплями на ровных плитках стены и пола. Какаши стёр матовый налёт, стёр алое пятнышко у виска — след от помады. Поток за потоком прямоугольная ёмкость заполнялась, а страх, изнуряющий сердце, не смел исчезать. Барубу улыбалась. В первый раз улыбалась, если это можно было назвать улыбкой. Говорила вежливо. Вода достигла краёв и начала переливаться. Снотворные пилюли лежали в кармане его плаща. Заносясь на углах, Какаши вбежал в комнату, снёс прикроватный столик со всем, что на нём было, выбил из руки Барубу горсть таблеток, прижал к матрацу, надавив на горло. Со шлепком опустошенная коробочка упала на пол. Девочка захрипела и задёргалась, отбиваясь всё ещё холодными руками, хаотично пытаясь ударить то по крепкой хватке, то по лицу. Хатаке и самого колотило со страшной силой, но он уверенно прочеканил: — Открой рот и покажи язык. Немедленно. От нехватки кислорода бледное лицо блондинки покраснело, болезненно надулось. Прыткими ногами она попыталась задеть мужчину по спине, но тот, зажав собой туловище, не позволил. Дышать хотелось несколько больше, чем умереть, и Барубу разжала синюшные губы, в тот же момент ощутив, что боли от захвата больше нет. Застрявшая в горле капсула с кашлем вылетела наружу. С такой же скоростью, с какой он обычно лишал жизни, Какаши собирал с пола, с кровати, с упавшего плаща рассыпавшиеся горошинки, складывая их обратно. Руки дрожали так, что всё выпрыгивало, и приходилось начинать заново. Перед глазами лежал мёртвый отец. Из его рта бежала кровяная пена. — Ты прав, так будет лучше. — девчонка вытерла рукавом слюни и пустую рвоту, смотря в беспросветное никуда. — Им там хорошо и без меня. В такие момент все воспитательные меры катились к чёрту. Бушевала злость, отчаяние, жалость… — Как же мне заставить тебя снова жить? — единственное, чего бы Рокудайме действительно хотелось. Барубу повернулась на его голос, посмотрела насквозь. Хрипло и остро до гудящего сознания мужчины достучалась её бесцветная мольба: — Возьми меня. Возьми так, как это делал он.