Луковица

— Подумать только! Страна еле-еле концы с концами сводит после войны, а феодалам яблочки подавай! — насаживая только что выпотрошенную рыбу на палку, Рёске в очередной раз за ранний вечер сетовал на сегодняшнюю миссию, где четвёртой команде пришлось мало того, что переться за три версты до особняка даймё, так ещё и облагораживать непомерную по размерам территорию. — Не подумай, что подмазываюсь, но Конохе действительно круто повезло с Хокаге. Слышал, Какаши-сама ещё как держит перед этими снобами авторитет.       Барубу, сидящая у костра, на имя однофамильца отреагировала спокойно. Всё тело болело, как от суточной тренировки, и даже думать, казалось, было тяжело. — Сытый голодного не поймёт, — поддержал друга занятый хворостом для огня Кава. Ему сельскохозяйственные работы давались легче, чем оттачивание мастерства ниндзя, а потому, он из всей группы остался при каких-то, но силах, сочувственно поглядывая на Барубу и Рёске, которых сегодня выжали в ноль.       Вернувшись в деревню, ребята сразу отправились к руслу реки, что протекала за главным холмом, и, хоть усталость и притупила пыл, продолжили разговор, что был украдкой начат ещё по дороге обратно: — Скорее бы сдать экзамен и стать чунином, тогда не придётся заниматься ерундой! — не унимался Косуги. — Эх, меньше четырёх месяцев осталось. Миссий то мы наберём, Куренай-сенсей только совсем не до нас, походу…       И это было правдой. По первому почтовому голубю, женщина, оставив сорванцов дорабатывать «миссию», кинулась обратно в Коноху. Разумеется, по ясной причине, — Мирай в очередной раз дала нянькам жару.       Без особой надежды на дальнейшее её кураторство, по крайней мере, такое, каким оно должно быть, ребята солидарно решили, но озвучила это только Барубу: — Нам нужна командная стратегия и усиленные тренировки. Иначе, будем вкалывать как разнорабочие до конца дней.       Усталость совершенно притупила какие-либо эмоции. Пусть девчонку и злило, что обстоятельства так безбожно обошлись с ней и мальчишками, но опускать руки было самым низким решением из всех. На Куренай ни у кого не серчало — все отдалённо, но понимали её положение одинокой матери и по совместительству куноичи… Куда больше, конкретно Хатаке расстраивало то, что за несколько месяцев откровенного бездельничества, она совсем растеряла физическую подготовку.       Тоби бы уже пинками гонял её по горной местности Киригакуре… — Всё-всё-всё! Сегодня больше никаких разговоров о работе! Мы здесь, чтобы о другом поговорить! — эмоционально, с деловым видом пресёк Рёске, при этом, стуча палкой с рыбой о камни вокруг огня.       Взгляд Нигоку осторожно обратился на товарища. Тот, сбавив уверенный пыл, как ни в чём не бывало уставился в звёздное небо, — мол, не мне начинать то, что они оба задумали. — Барубу… Это… — Каве не хотелось, чтобы дальнейший разговор как-то задел её, но деваться оказалось некуда. — Мы ведь о тебе совсем ничего не знаем… Может, расскажешь нам что-нибудь?       Секундный ступор на лице блондинки, вызванный неуютным ощущением вторжения в личное пространство, заставил мальчишек коллективно напрячься.       Она и представить не могла, что кому-то, кроме Какаши, может быть интересна её жизнь. — А что именно нужно рассказать? — неуверенно, в нескрываемой растерянности спросила она.       Кава с Рёске переглянулись.       Может, зря они вообще это затеяли?       Но назад не повернёшь. — Ну, например, откуда ты? Как так произошло, что оказалась в Листе?       «Кем ты приходишься Шестому?..» — остался на уме Рёске самый любопытный вопрос.       В низине стоял полный штиль. Стрекотание цикад смешалось с монотонным, завораживающим звуком течения воды, треском пылкого костра, воцарившимся молчанием. — Я… Отовсюду. — многозначительно начала Барубу. Вынужденная ложь слетела с её сухого от жажды языка столь же легко, как добавлялась в мыслях правда: — Отца у меня не было, а мать умерла в родах… «Тоби вырезал меня из живота уже мёртвой женщины, которая, в гипнозе, помогала ему и престарелому Мадаре…» — …До сознательного возраста я жила с бабушкой в Стране Болот… «У знахарки, что повелась на сказки Обито вернуть её почивших членов семьи с помощью гендзюцу, если она меня вырастит…» -…Когда бабушка скончалась, — «он её убил»… — Меня забрал человек, ставший отцом или братом… «Любовником…» — С ним мы то и дело меняли деревни, — «скрывались»… — Долгое время жили в Тумане, затем в Амегакуре. Когда началась война… «Он её и развязал»… -…он принял в ней участие и погиб. Взяв со своего друга обещание позаботиться обо мне.       Тушки несчастных рыбёшек покрылись под гнётом жара золотистой корочкой, запахли характерным ароматом, дымкой стелясь по прохладе пляжных камней, испаряясь в темноте ночи. Барубу говорила о своей жизни, смотря в побелевшие глаза еды, и не видела разницы между ней и собой. Её будто прожаривали со всех сторон, вертели по всем уголкам воспоминаний, но всё, что она повествовала, было бессовестной выдумкой для спокойствия и сочувствия напарников. — Мой отец тоже погиб во время этой войны, — вдруг, в паузе, а вернее конце истории, признаётся Кава. Его синие глаза не выражают боли, только внимательно смотрят на тлеющий огонь под пищей. — Он был в дивизии боя средней дистанции, когда Демоническая Статуя атаковала их группу.       Слыша это впервые, Барубу содрогается. Она ничего не помнила о тех событиях из-за гипноза, но знала неверняка, что приложила к этим смертям руку. — Мне очень жаль. «Мне правда очень жаль, что мы убили его, Кава…»       Никто не замечает, как у девчонки трясутся руки и тем более, как бешено бьётся сердце. С огромными усилиями она принимает от Рёске готовый ужин, борясь с тошнотой и комом в горле, кусает рыбу, игнорируя боль от костей, впивающихся в дёсны.       Для Рёске боль Кавы — его собственная боль. Его трагедия и его невыносимая скорбь. Чтобы не причинять другу муки от всего, что усилило бы сердечную рану, он переводит тему на вполне очевидное, сам не осознавая, что убьёт двух зайцев сразу: — Этот друг твоего… Опекуна, — как можно более тактично спрашивает он: — Какаши-сама?       Барубу кивает.       Косуги ворошит сучком угли, чтобы как можно дольше сохранить тепло очага. Ночью ещё достаточно прохладно. — Я и говорю — у нас классный Хокаге, — с гордостью подытоживает он, а потом, обращаясь к девчонке, в своём репертуаре подначивает: — И ты классная, когда не хочешь меня изувечить.       Остаток посиделок команда проводит в беспечном общении. Барубу с лёгкой тенью веселья слушает рассказы товарищей о их учёбе в академии, учителях, семье. Иногда, темы заходят за героев войны, таких, как Наруто Узумаки, Харуно Сакура, Майто Гай… Слушая, как Рёске спорит с Кавой о целесообразности прощения Саске Учиха, девчонка невольно отождествляет отношения сокомандников к ней самой… Если бы она созналась.       Уже дома, позабыв об усталости, Барубу долго стоит перед письменным столом, пытаясь написать обещанное самой себе письмо для пока никого, но всё её сознание твердит одно и тоже. Твердит только одну фразу, которую она и выводит: «Я не смогла рассказать им правду…»       Тихо-тихо щёлкают временем часы на стене. Подписываясь обещанием под каждым выведенным словом, Барубу оставляет на листке ещё запись и ложится спать. «Но, если я хоть чем-нибудь могу помочь — я помогу.»

***

      Утром, не сговариваясь, команда собирается на своей тренировочной территории и решает — игры закончились. Если продолжат и дальше исключительно ходить на бестолковые миссии, а не развиваться, то экзамен на чунина им придётся не по зубам. — План такой, — собравшись с парнями в треугольник на песке, начинает рассуждать Барубу: — Стихия воздуха Рёске позволяет ему наносить урон противнику вне зависимости от территории. Кава был прав, когда заметил, что мы можем усиливать друг друга, но больше мы годимся для обороны и внезапного нападения. Я предлагаю отдать лидерство именно ему, а самим работать несколько в ином векторе. — Это как? — с напряжением спрашивает Нигоку.       Рёске с серьезным видом помалкивает; его всё устраивает. — Нам нужен ниндзя-медик. Обычно, враг легко вычисляет его по женскому полу, на тебя никто и не подумает, — продолжает идею девчонка. — К тому же, мы оба — сенсоры. Пусть слабый, но козырь. Будем работать из тени и давать Рёске ориентир и прикрытие. — А ты разве не можешь лечить? — ссылаясь на знания Барубу о травах, уточняет Косуги. — Я могу только сделать лекарство или добить, — с шутливой угрозой отвечает блондинка, но тут же становится привычно серьёзной: — Однако, мы все сейчас настолько слабые и бесполезные, что смешно. Нам необходимо тренироваться так, чтобы быть готовыми к реальному нападению, а не в теории. — Это я могу вам устроить.       Куренай-сенсей с хитрой, но определённо доброй ухмылкой присоединяется к своим подопечным, оговаривая дальнейшие действия и принося извинения за то, что пришлось их оставить. Она, разумеется, снова подслушивает их достаточно заранее своего появления, и ход мыслей Барубу её впечатляет. Впечатляет и то, что характерные мальчишки так быстро признали её равной…       Что-то Юхи определено упустила в их знакомстве… И, вероятно, на пользу.       Весь день напарники практикуются в тайдзюцу, ниндзюцу, глотают поднявшуюся от техник пыль, изнывают потом и даже кровью…       Она ещё капает из левой ноздри на бумагу, когда Барубу, поджав колени, сидя на единственном подоконнике в квартире, в серебре лунного света пишет: «Дорогой Рокудайме! Как поживает твоя поясница? Надеюсь, ты не сильно надорвал её, просиживая пятую точку в своём кабинете. Если тебе интересно знать, у меня всё хорошо. Моя команда — сборище лузеров, и я не являюсь исключением. Сегодня Куренай-сенсей разбила мне нос, когда я попыталась атаковать её исподтишка, но я не обижаюсь. Думаю, она видит во мне соперника, которого не жалко так ударить, в отличии от Кавы и Рёске. Это, кстати, мои сокомандники. Мы не сразу поладили, не самая хорошая история, лучше тебе её не знать. Рёске — настоящий выскочка, а Кава… Безобидный, вот и всё. Стыдно признаться, но только недавно я и не думала находить с ними общий язык и работать в команде… Дико это, Шестой. Меня пятнадцать лет учили не привязываться, не сочувствовать, не сожалеть… Видишь, что я делаю ради тебя? Шучу, конечно. У меня ужасный юмор. Не знаю, зачем, вернее, почему я снова общаюсь с тобой в таком тоне… Мне бы такое вряд ли понравилось, да и любому человеку, наверно… Возможно, я просто нервничаю. Слишком сентиментально для человека, который столько всего натворил, но это так. Вчера я узнала, что отец Кавы погиб на этой войне, и в миг мне захотелось, чтобы на его месте оказалась я. Спросишь — зачем я говорю такие вещи? Потому что мне жаль. Больше ничего не могу добавить. Всего доброго, Рокудайме!»

***

      Затея сделать командное фото настигла Куренай-сенсей прямиком после очередной миссии по поимке сбежавших из стойла уток. Барубу, Рёске и Кава, сплошь сверху до низу извалявшиеся в соломе, грязи и вещах, куда хуже, выстроившись в шеренгу, с кислыми минами ожидали прихода фотографа. Никто, разумеется, и не думал как-то готовиться.       Барубу так вообще было сложно понять, зачем эта традиция существует. — Куренай-сенсей! Да зачем нам эти снимки, тем более сейчас… — пытаясь отлепить от непослушных волос птичий пушок, причитал Косуги. — Мы на чучела похожи! — Ничего подобного, — усердно подкрашивая глаза тушью, Юхи мастерски обламывала любые протесты: — Потом ещё спасибо мне скажете. Советую, пока есть время, привести себя в порядок. — Ы-ы-ы! — Рёске преисполнился страданиями.       Выбора не оставалось, и Кава с Барубу неохотно, но решили спуститься к ручью, что протекал неподалёку от смотрового холма, где была затеяна фотосессия. Рёске засеменил за ними… — Зачем это нужно? — умываясь, тихо, словно задавая вопрос сама себе, прошептала Хатаке.       Ну, будет у них картинка, где они вчетвером, растрёпанные и недовольные… Каждый засунет её в самый далёкий угол комнаты или вовсе выбросит… Пусть и не свои, но деньги на ветер. — Фотография запечатлеет момент, который уже никогда не повторится, — также тихо отвечает ей Нигоку, полощущий руками лицо. — Обычно, фотографируют то, что очень важно для человека. Какие-то ценные, счастливые моменты… Некоторые отправляют снимки своим дорогим людям, чтобы сделать им приятно.       Эти объяснения заставляют Барубу задуматься. Может, и не совсем плохо, что у них будет такая возможность — остаться вместе хотя бы на карточке.       Нет ничего, что было бы вечным… Да простит её почивший Мастер Сасори, которому надо сказать спасибо за многие интересные вещи, которым научилась Барубу, будучи у него в мастерской как «принеси-подай» за шарнирную куколку.       Поднимаясь обратно, Барубу на ходу распечатывает свиток с мелочами, достаёт из него губную помаду, наносит на губы. Плевать, что неровно…       Подошедший фотограф уже мило беседует с Куренай, настраивая чудо-оборудование, чтобы всё получилось качественно. Рёске трётся рядом, любопытствуя. — Тебе идёт этот цвет, — комплимент Нигоку слышат все.       В унисон с громким шлепком, девочка буднично, без реакции отвечает: — Спасибо, Кава. — а затем, оборачивается посмотреть, что там шлёпнулось.       Кучерявый мужчина в зелёном пальто и коричневом шарфике извиняется за упавший штатив. Подняв его, поднимает и голову. Барубу смотрит на его лицо, протяжно моргает. Опять смотрит…       Кажется, именно так проявляется паронойя… — Не знаю, выглядит, будто ты свеклы наелась…       От непрошенного комментария Рёске настороженность Барубу улетучивается также быстро, как появилась. Куренай-сенсей командует подопечным занять стандартные позиции: девочки — в центре, мальчики — по бокам. — Будешь и дальше говорить девушкам такие комплименты, помрёшь девственником. — прыскает, едва шевеля ртом, Хатаке. — Девственником?! — от слишком громкого изумления Косуги, все в недоумении обращают внимание на него. Юхи немо заливается краской, тут же одёргивая девчонку за край куртки сзади. Господин, представившийся Сукеа, стыдливо посмеивается. — А это как?       Кава, смиренно ожидающий заветного щелчка аппаратуры, объясняет товарищу, что «девственник» — это такой ниндзя, который имеет большую популярность среди женщин.       Под общий смех, они так и выходят на фотографии — искренние, живые. Разглядывая снимок, Рёске галдит о своей крутости, Кава скромно радуется, а Куренай сетует на неудачно взвинченые ветром волосы… — Господин, — от внезапного обращения, закончивший работу Сукеа вздрагивает. С какой-то опаской смотрит на подошедшую к нему со спины блондинку, а затем, заходится доброй улыбкой, слушая: — Могу попросить вас об индивидуальном снимке?       От выражения его удивленного лица, Барубу вдруг считает, что это слишком нагло с её стороны. — Я заплачу, — уверенно говорит она, вытаскивая из кармана ветровки кошелёк. Но мужчина останавливает её мягким касанием. — Не нужно денег, — также заботливо, как и дотронулся, поправляет он. — Давай, на фоне деревни.       Пока Барубу несмело занимает место у ограждения, откуда открывается вид на всю Коноху, мужчина вновь настраивает фотоаппарат, украдкой поглядывая на заказчицу из-под полосок тату и такого же цвета век. Вытянув руки вдоль перил, блондинка ждёт, когда всё закончится. Какая-то знакомая аура, исходящая от мужчины, не даёт ей покоя…       С помощью элемента земли она пытается прощупать исходящую от него чакру… Но ничего не чувствует.       Он — не шиноби. И лицо его кажется совсем знакомым лишь потому, что Барубу слишком много думает о том, ради кого всё и делает.       Словно читая её мысли: — Это для того брюнета? — с добрым любопытством спрашивает мужчина. — Кава — мой друг. — без злобы, как бы защищая товарища, отвечает девчонка, но предательский румянец тут же одолевает щёки.       Такую — смущенную, с застрявшим в чёлке пёрышком, мужчина запечатляет её на снимке. Проверяет, ровный ли ракурс, а затем, выводит фото на печать.       Проходят секунды, тянущиеся вечность. Барубу не понимает, какой черт дёргает её на откровения с этим Сукеа: — Это для… Другого человека. — Вот как, — щурит он глаза, словно представляя что-то хорошее. — Думаю, он будет очень счастлив.       Получив снимок, Барубу долго смотрит на него, вернее, на себя на нём, и ей кажется, что там вовсе не она, а какая-то другая девчонка. Девчонка, которая не знала той жизни, которой жила Барубу.       Сияющая, светлая, очень добрая девчонка. — Ты хорошо получилась, — Куренай первая видит, как превосходно справился господин Сукеа с индивидуальной съёмкой. — Надо бы попросить его как-нибудь пофотографировать Мирай.       Рёске замечает, что мужчина с фиолетовыми тату под глазами уже куда-то исчез, будто его и не было. — Сенсей, где вы откопали этого чудика? — в нудной манере спрашивает Косуги. — Нас должен был поснимать старик Аяши, он давно занимается фотографиями команд… — задумавшись, поясняет Юхи. — Он, как сказал господин, не смог придти, поэтому отправил его. «Здравствуйте, уважаемый Шестой Хокаге! Сегодня нам сделали нашу первую командную фотографию. Забавно, что я называю её первой… До того момента, как Кава сказал мне о важности фотоснимков, я и не думала, что такая вещь может оказаться столь интересной. Пожалуй, теперь, я бы не отказалась повторить снимок после экзамена на чунина… А ведь до него осталось всего три месяца. Знаешь… Сегодня я попросила Сукеа-сана (господина фотографа) сфотографировать меня отдельно. Я планировала отправить фото тебе, но, наверное, не буду. Тогда весь наш уговор пойдёт насмарку, а я не хотела бы этого. Интересно, был бы ты рад увидеть меня хотя бы просто на бумаге, а не в живую? Я была бы счастлива и тому, и тому. И… Кажется, я начинаю видеть тебя в других людях. Всё напоминает о тебе. В добром ключе, разумеется. Завтра напишу ещё. Обнимаю, и доброй ночи, Рокудайме».

***

      С каждым разом тренировки четвёртой команды становятся всё жёстче. Иногда, Рёске и Кава теряют сознание, то и дело истощение доводит до больницы, но ребята отчаянно стараются стать сильнее. Барубу едва ли легче; с усердием она контролирует агрессию, контролирует применение опасных техник, пытается подсобить товарищам, чтобы в очередной раз не загубить командную работу и вечно идущий наперекосяк план…       Но этого всё равно недостаточно. — У меня не получится залечить это… — больше с отчаянием, чем с сожалением говорит Кава, пока нога Рёске истекает кровью от их с Барубу неудачной атаки. — Нас скоро пропишут в лазарете, — держась за висок, в расстроенных чувствах говорит Куренай. — Барубу, ты со мной возьмёшь Рёске под руки, а Кава пока пусть копит чакру. Сакура сегодня на дежурстве, пусть покажет, как надо лечить такой вид ран.       Запах больниц — отдельный вид психологического насилия. Барубу подташнивает от металлического запаха крови Рёске, едкой хлорки и стерильности. Пока Сакура-сан в свойственной ей манере строгости показывает Каве профессиональные навыки ирьёнина, Куренай ненадолго отлучается на улицу к дочери, оставленной на Конохамару, а Хатаке не выдерживает и решает выйти туда же; торопливо пересекает коридор из больничных палат… Где краем глаза замечает знакомое лицо.       Приставучая в последнее время совесть снова ёкает в груди, и Барубу несмело стучит по дверному косяку. Толстобровый мужчина в больничном халате, с загипсованной ногой, вдруг отрывается от рассматривания приоткрытого окна, приподнимается в постели, смотрит суровым взглядом на визитёршу. — Гай-сан, — осторожно начинает Барубу. — Можно мне войти?       И ослепительная улыбка тут же сменяет боевое выражение лица. — Конечно! Что ж ты спрашиваешь, проходи, располагайся! — чуть ли не ликует толстобровый, жестикуляцией рук указывая ей на стул рядом с постелью. — А ты, кстати, кто?       Барубу тошнит уже не от запаха, а от нервов.       Он что, издевается? — Барубу, — кратко поясняет девчонка, наблюдая за реакцией Гая, которой не следует. — Барубу Хатаке.       И опять никакой мимической отдачи. Только бровь, вздыбленная в вопросительном контексте вверх. — Вы мне маску разбили на войне! — уже не зная, как объяснить ему, постукивая кулаком себе по лбу, восклицает блондинка. — А-а-а! — от рева мужчины приходится вместе со стулом отодвинуться подальше. — Барубу! Хатаке! Что ж ты сразу не сказала! — Я, вообще-то, сказала… — Как поживаешь? Как твои успехи в команде? Как голова, не болит? Как дела с Какаши? Как.?..— ворох вопросов посыпался из его уст, как облако летящих на тебя кунаев. — Гай-сан… Это, Гай-сан… — пытаясь влезть в его тараторство, Барубу то и дело осекалась. — Простите меня, если сможете.       Мужчина вдруг затих. — За что это? — с искренним непониманием уставился он на неё.       Вдохнув побольше воздуха, Барубу честно ответила: — За всё, что тогда натворила.       Толстобровый сенсей вновь стал таким же серьёзным, как и в начале знакомства, от чего клокочущее напряжение только усилило свой гнёт. Под пристальным взглядом его чёрных глаз девочке захотелось провалиться под землю…       Со слов Какаши — этот человек — настоящая легенда, едва не убившая самого Мадару… И, пусть послевоенные увечья ослабили его, он по-прежнему оставался шиноби высшего уровня. А она, пусть и вне своего сознания, но воевала на стороне врага, отнявшего его здоровье.       Гай прекрасно знал, кто она такая. С понимаем, почти каждый вечер слушал переживания своего лучшего друга, делил с ним эту ношу, которая, впрочем, совсем скоро перестала таковой быть.       Просто, не в его характере было вести себя при таком раскладе серьёзно.       Готовая к любой реакции, Хатаке благодарно склонила голову, отдавая тем самым своё почтение за проявленное внимание. — Юности свойственны ошибки!!! — тут же громыхнул над её макушкой Гай. Барубу, вместе со стулом, отползла на другой конец палаты. — Оставь горечи и сожаления в прошлом! Юность и её сила исцелят всё! — Вы правы как всегда, Гай-сенсей!!!       Всё ещё вцепившись в сидушку стула, Барубу с паническим приступом смотрела, как молодая копия толстобрового учителя впорхнула в палату, а потом, заметив её в самом уголке, подлетела почти впритык, упав перед ней на колено в благородном жесте. — Здравствуй, прекрасная дева! — воскликнул незнакомец. — Меня зовут Рок Ли. Будешь моей девушкой?       Но не успела оторопевшая в шоке Барубу что-то сказать, как Гай прервал ученика строгим басом: — Ли… Мой дорогой ученик! Случилось страшное…       От интонации сенсея, и без того круглые глаза Рок Ли округлели ещё больше. — Что такое, Гай-сенсей?!       Кажется, где-то на фоне заиграла трагическая музыка из мелодрам, которые обычно смотрят домохозяйки. — Ты не можешь просить Барубу-чан стать твоей девушкой, потому что… Потому что… — веки Гая в прямом смысле слова наполнились слезами. — Потому что мой вечный соперник уже опередил тебя, Ли!.. Красавица, сидящая перед тобой, уже занята Какаши-сенсеем!!!       Под драматично льющиеся двумя ручьями слёзы Гай-сенсея и Ли, Барубу, стараясь не смотреть на их подбадривающие друг друга объятия, поспешила выбежать из палаты настолько быстро, насколько возможно. «Какаши!

Твои друзья — ещё хуже, чем я могла представить! Это же надо умудриться водиться с такими неадекватами… Ты же, в конце концов, Хокаге! (написано позже): Мне приятно, что они считаются с тобой. Береги их.»

***

«Дорогой Шестой! После нашего последнего посещения больницы, Сакура-сан всерьёз занялась обучением Кавы, увидев в нём, как она сказала, слабый, но всё же потенциал. Ума только не приложу, каким местом туда затесалась и я, но спорить с твоей бывшей ученицей (спасибо, вечно болтающий всякие гадости Рёске, которого она отправила прямиком обратно в бессознательное состояние) — подобно смерти, а потому, теперь, я в свободное время обитаю в фармакологической лаборатории, занимаясь, спасибо и на том, — своим любимым делом. Конечно, никто бы и не допустил меня к таким серьёзным вещам, как лекарства, но мытьё склянок и обработка воды, составляющих — тоже сойдёт. По крайней мере, разрешают наблюдать и набираться опыта… Я, к слову, сразу поняла, что это твоих рук дело. Спасибо. Так у нас и сложилось — Куренай укрощает Рёске, Кава — часами пыхтит над ранами приёмного отделения больницы, а я… Везде и помаленьку. Перед тем, как писать, я каждый день убираюсь, выхожу на пробежку, по настроению — дополнительно тренируюсь в одиночку. Когда дни заполнены работой, времени на мысли практически не остаётся. Жаль, конечно, что существует ночь и её липкая тишина, в которой я то и дело вспоминаю наши ночлежки и сон под стук твоего беспокойного сердцебиения. Интересно, успокоилось ли оно, когда я не рядом? Надеюсь, у тебя тахикардия. И надеюсь, тебе очень плохо спится без моих объятий. Мне без твоих — совсем невыносимо…»

***

«Иногда, нам попадаются более полезные миссии, нежели прополка огородов или помощь в починке покосившегося забора. На днях мы вернулись из западной части страны Огня, куда нас с Куренай-сенсей, Рёске и Кавой отправили для доставки нескольких партий муки. Нести на спине добрые килограмм -дцать оказалось не так трудно, как слушать нытье Косуги. В аккурат на середине пути нас попытались обокрасть… Давно я не ломала что-то другим людям, но те ребята из шайки это определено заслужили. Как и следовало ожидать, Рёске, своей сыгравшей не на противника техникой ветра, разнёс все мешки с мукой, и мы белые, как приведения, попёрлись до ближайшей деревушки. К счастью, там оказалось нужное количество помола и пруд, где можно было помыться. Пусть деньги мы и не заработали (спасибо, болван Рёске!), но зато встретили кое-кого. Ту самую Рейко. Никогда ещё я не видела Рёске таким смущенным. Кава заметил девчонку на базаре, тихонько показал, чтобы не выдать себя и нас. Оказалось, именно в эту деревушку её семья переехала, чтобы заново открыть семейную пекарню. — Почему ты не подойдёшь к ней поздороваться? — спросила Куренай. Но этот идиот только покраснел, как спелая вишня, и, ссутулившись, продолжил уносить мешки в сторону телеги, которую Юхи решила нанять в подмогу. — Она с ним не попрощалась, когда уехала, — сказал тогда Кава. — Он думает, что ничего для неё не значит. Готовые уходить, мы почти тронулись до пункта назначения, как кислая мина Рёске вдруг довела меня до точки кипения. — Куренай-сенсей, вы справитесь, если мы с Рёске немного задержимся? И Юхи с улыбкой кивнула. Ей, как женщине, всё сразу стало ясно. — Пошли, горе луковое. — схватив Косуги за шиворот одежды, я без труда свалила его с повозки и потащила обратно в центр селения. Он долго возмущался, минут так пять. Слушая душещипательную тираду самобичевания, я всё же дотащила его до ближайшей цирюльни. — Хозяин, нам бы стрижку помоднее, — всё это время я старалась не смотреть на притихшего товарища. — А я пока поищу одежду. Разыскать Рейко — дочь хозяина единственной на всю округу пекарни, не составило труда. Их скромный домик находился на окраине, как раз недалеко от дороги, где можно было сразу отправиться в путь. Всучив в руки опрятного, коротко подстриженного Рёске букет сорванных неподалёку цветов, я едва не с силой дотолкала его до дверей Рейко. — Знаешь, почему она с тобой не попрощалась? — глядя в намокшие глаза мальчишки. — Потому что ты был слишком важен для неё, дурак. Наблюдать, как Рейко (признаться, я представляла её совсем другой) выходит на стук, видит Рёске и со слезами кидается ему в объятия, было выше моих сил, но я всё же смотрела. Их долгожданная встреча принесла мне такое же тёплое чувство, если бы я увидела и обняла тебя или… (зачёркнуто) А может, мне просто стало хорошо от того, что этот болван наконец-то приобрёл человеческий вид. Эта запись не похожа на письмо, поэтому я не буду его никак подписывать. Просто, мне хотелось высказаться.»

***

— Стихия земли: Каменные пики!       Град остроконечных камней застелает поле, и Рёске с Кавой едва успевают рассредоточиться на безопасное от техники Барубу расстояние. В облаке поднявшейся пыли они тут же идут в наступление: Кава, сканируя местность, даёт Косуги ориентир, а Рёске, сконцентрировав поток ветра в конкретной точке, рассекает остатки каменного града, целясь напрямую в Барубу.       Но, переусердствовав, разносит всё в округе — и поле, и часть леса, и буквально недавно отсыпанную для торговцев из других стран дорогу.       Куренай, наблюдая за инсценированным боем подопечных с безопасного расстояния, устало вздыхает. В очередной раз Рёске переборщил с силой, Кава — хоть и показал отличные навыки сенсора, но так и не атаковал, а Барубу… Барубу понравилось быть в роли противника. Благодаря каждодневным пробежкам вокруг деревни и тренировкам, былая физическая форма вернулась, а вместе с тем, вернулся энтузиазм к развитию. — Сенсей… — осматривая масштаб нанесённого урона, Рёске виновато извиняется: — Простите, опять переборщил. — Что ж, — Юхи не хочется обвинять подопечного. По прошествии целых двух месяцев, она провела ребятам тренировку с инструктажем только несколько раз… А потому, кому и было извиняться — так это ей самой. — Кажется, будет лучше, если практической частью вашего обучения займётся другой джонин.       Троица с удивлением переглядывается, встревоженная настроем учителя. Барубу, как и все, прекрасно понимает, почему Юхи говорит это.       Возможно, она не рассчитала свои силы.       Ребёнок — это уже колоссальная нагрузка. А тут ещё три индивидуальных недоразумения со стремлением пройти грядущий экзамен. — Куренай-сенсей, а как вы смотрите на то, чтобы взять Мирай на нашу следующую тренировку? — вопрос Кавы вызывает изумление.       На затяжную задумчивость женщины, анализирующую, стоит ли так рисковать и обременять подопечных, Барубу поддерживает товарища солидарным: — Мы могли бы возвести вокруг вас и Мирай защитный барьер. Да и Рёске, возможно, остепенился бы со своей силищей, зная, что рядом ребёнок.       После долгих уговоров, Юхи сдаётся. Появляется на следующей их встрече с малышкой Мирай на руках, заодно и показывает ребятам, как выстроить базовую броню вокруг себя. Каве, в отличии от товарищей, найти «общий язык» с крохотным человеком удаётся сразу; он с энтузиазмом показывает, чем её отвлечь, как правильно взять и как уложить на животик. Рёске, как и предполагала Барубу, тот час становится более внимательным и осторожным в своих буйственных атаках. И все они, по очереди, не только оттачивают искусство ниндзя, но и следят за Мирай.       Потому что Куренай-сенсей — тоже член их команды. «Дорогой Рокудайме! Я едва вернулась домой, а уже пишу тебе… Удивительно, как этот вечерний ритуал так быстро вошёл в привычку. Руки ещё ходят ходуном, а пальцы до сих пор онемевшие, и ты не поверил бы своим глазам, если бы знал, от чего это. Отнюдь, не от тренировки (но я усердно занимаюсь каждый день!). Сегодня, вообще, должен был быть выходной. В тайне от Кавы и Рёске (увы, мне до сих пор иногда требуется быть наедине с собой), я отправилась на разминку в ближайший лес, откуда планировала дойти по её окончании в магазинчик с бытовой химией (эта плесень со стен никак не убирается!), но тут и произошло то обстоятельство, которое всё перевернуло вверх дном… Плачь Мирай я узнала бы из тысячи младенцев Конохи. Есть в её непонятном детском лепете характерное «нэ», а иногда, посасывая пальцы, которыми она любит потом хватать мои волосы, она издаёт такие звуки, что не повторил бы никто, даже какое-нибудь животное. И именно такой звук она издавала, отчаянно вырываясь, на руках неизвестного парня с двумя красными татуировками на лице. Его здоровенный белый пёс виновато скулил в ногах, а рёв Мирай то и дело перебивал его по громкости. — Воды дать ей нужно, дабы желудок обмануть. — слишком замудро тянул другой стоящий рядом незнакомец в чёрных, круглых очках. — Киба-кун, может быть, ты помнишь, как выглядела упаковка? — суетливо перебирая в знакомой сумке Куренай-сенсей вещи, миловидная девушка в фиолетовой безрукавке казалась самой адекватной из всех собравшихся. И без объяснений стало понятно, что причина истерики ребёнка — закончившийся порошок смеси в оранжевой баночке-контейнере. Куренай, бывало, и будучи с нами забывала её пополнить, а тут гиблое дело — контейнер валялся на траве, а в шерсти у пасти псины ещё виднелся налипший жёлтой коркой порошок. — Акамару, какого хрена?! — только и делал, что вопил, видимо его хозяин. Я бы не высовывались из-за своего не сильно удачного укрытия в виде ствола дерева, но крики стали совсем невыносимыми. — В чём проблема просто пойти и купить смесь? — практически с наездом встряла я, приблизившись к компании. Разумеется, никому не было дела до знакомства, и белоглазая брюнетка тут же объяснила: — У малышки аллергия на некоторый вид питания… Мы не знаем, какую конкретно смесь ей можно. Таких подробностей я не знала, и на секунду тоже призадумалась. А кто, кроме как не мать, может владеть такой информацией? — Где Куренай-сенсей? — по ним было видно, что они удивлены. — Она же не просто оставила Мирай на вас и так беспечно убежала. — У всех джонинов срочное собрание в резиденции Хокаге, — тихим голоском пояснила брюнетка. И, сообразив, тут же воскликнула: — Тогда, лучше отнести малышку туда! С чувством выполненного долга я уже собиралась пойти своей дорогой, как этот неадекватный Киба схватил меня за руку и взвалил на спину пса, игнорируя вопли протеста. — Давай, держись там! — посмеиваясь, мчал он верхом, пока я буквально болталась у самого хвоста, пока не вцепилась в его пропахнувшие собакой плечи. — Помощь нам пригодится! К счастью, почти в мгновение мы оказались о входа в твою обитель, и я ощутила ногами благодатную землю. От встряски челка встала дыбом, и весь и так не самый опрятный внешний вид стал совсем отвратительным для такого людного места, которое я усердно старалась избегать по понятной причине. — Подержите, пожалуйста… — белоглазая, держа затихшую от укачивания в процессе бега Мирай, вдруг обратилась именно ко мне. А я, всё ещё в глубинном шоке, не отказала. Покорно переняла заметно потяжелевшую за три месяца малышку на руки, провожая взглядом тут же ринувшуюся искать Куренай девушку. На нашу подозрительную из-за шума компанию уже косились с окон работники и служащие резиденции… Мирай, утомленная укачиванием, чуть притихла, но всё равно недовольно кряхтела. Было понятно, что ещё чуть-чуть — и истерику будет не остановить. — А ты кто вообще такая, кстати? — не в самой приятной манере спросил меня мой «похититель». И не успела я открыть рот, который потом явно бы не закрылся от ругани, как убежавшая девушка в сопровождении такой же озадаченной женщины выбежали к воротам, где мы топтались. — Барубу! — приглушённо, словно опасаясь, что её услышат, вдруг крикнула эта женщина в тёмном кимоно. — Скорее, сюда! Её паника передалась мне как по ветру и, прижав Мирай (она явно очень хорошо кушала в последнее время) к себе, я спешно, насколько то было с Мирай возможно, зашла за ними в главный холл… — Где Куренай? — уже теряя терпение, прошептала я, торопясь успеть за незнакомой женщиной, которая откуда-то знала моё имя. Белоглазая осталась в холле, и уже совершенно ничего не понимая, я шла туда, куда меня вели — по этажам, а после коридору. Мирай нашла утешение в моём изгибе запястья, и теперь жадно насасывала там кожу; пусть не больно, но очень слюняво и неприятно… — У Шикамару в шкафчике должна была остаться смесь, не переживай, — незнакомка наконец улыбнулась, хоть вышло и весьма тревожно. — Куренай-сан сейчас на собрании. Хорошо, что я встретила Хинату до того, как она туда поднялась… Там сегодня не самые лояльные на такие вещи люди, не стоило бы так подставлять её, правда? И что-то в её не самых понятных, но определённо грамотных словах было верным. Наша сенсей очень заботилась о своей репутации куноичи, но и быть матерью ни в коем случае не забывала тоже. Погонишься за двумя сусликами в поле — останешься без шкурок, а потому незачем коллективу и начальству, даже, скажем, такому, как ты, Шестой-сама, знать о случившемся… А так, как ты никогда не прочитаешь этого, я могу продолжить изливать душу почти закончившейся бумаге… Меня завели в комнату с большим столом, где помимо него оказался и весьма приличный кухонный гарнитур со всеми удобствами и чайными принадлежностями (теперь я знаю, куда вы сливаете деньги, уважаемые), а также ряд стульев, за один из которых меня и усадила эта женщина. Она долго копошилась в одном из шкафчиков, усердно пытаясь найти у упомянутого Шикамару оставшуюся смесь, что у неё, к счастью, получилось. — Ох, какая радость! — с облегчением, по-прежнему тихо, но искренне возрадовалась она находке, а потом, предусмотрительно поставила на подогрев чайник. — Прости за эти неудобства! Собрание уже скоро закончится, и я сразу отправлю Юхи к тебе. Знаешь, как готовить? Казалось, эта мадам знает меня всю жизнь; так легко и доверчиво она разговаривала со мной, имея ввиду под последним вопросом правильную пропорцию порошка и воды. Услышав «да», она довольно улыбнулась и, наложив печатью заглушку на звук, с помощью которой, как мне показалось, мы сюда и забрели без внимания других свидетелей, оставила меня наедине с Мирай, слюни которой рекой стекали по локтю, промочив не только кофточку, но и мою гражданскую футболку. Вдоволь поточив имеющиеся два нижних зуба, этот терпеливый ребёнок скривившейся мимикой дал понять, что если его не покормят — заглушка на звук уже не сработает… И тут до меня дошло, что сумка с бутылочками осталась у той Хинаты… Судорожно помню, как, позабыв о тяжести тельца Мирай, я стала искать во всех имеющихся шкафчиках что-нибудь похожее на бутылку, но, как гласит закон подлости, не нашла. От попытки развести смесь в чьей-то кружке (самой чистой из всех, чёртовы офисные неряхи!), едва умеющая сидеть с опорой Мирай начала буйно протестовать: такой способ принятия пищи был ей не понятен. Совсем отчаявшись, попробовала пустить ей струйку в рот по мизинцу… Но и это закончилось тем, что большая часть еды от её вошкания вытекла мне на одежду, взявшись на чёрной ткани большим светлым и мокрым пятном. Покормить с найденной ложки тоже вышло посредственно. На свой страх и риск, дав Мирай вдоволь насладиться сосанием излюбленной ей кисти, я вышла в коридор, стараясь как можно незаметнее спустится вниз, но на первом же повороте меня застал очередной незнакомец с густым, торчащим на затылке хвостиком… — А ты здесь что делаешь? — с открытой неприязнью спросил он, обеспокоенно косясь на ребёнка на руках и почти пролитую кружку с её едой. — А что, не видно?! — на тот момент меня распирало от нервов, и получилось слишком грубо, чем хотелось бы. — Пытаюсь накормить ребёнка. Парень, скептически осмотрев мой непотребный вид, тяжело вздохнул и потянул к малышке руки: — Ладно, я что-нибудь придумаю сам. Можешь идти, только тихо. Шушара ещё не рассосалась. — Нет, — прижав Мирай крепче, тем самым компенсировав её немалый вес, я отвернула её в противоположную сторону и сделала несколько шагов назад. — Либо я передам ребёнка лично в руки матери, либо останусь здесь ждать её. — Сейчас совсем не время! — сердито, но тихо возмутился он. А потом, услышав шаги из-за поворота (кто вообще решил сделать здание резиденции круглой?), развернулся к нам спиной, словно заслоняя, но потом, вернулся в прежнее положение. — Шизуне, какого чёрта она разгуливает здесь с Мирай? Где Киба, Хината и Шино? Уже знакомая мне Шизуне выглядела настолько спокойной, будто наезды этого хама её нисколько не касались. — Шикамару, успокойся! Произошёл казус. Мирай, — совсем не считаясь с моим присутствием, женщина нежно переняла малышку себе, а я даже не поняла, как отпустила её. Мирай совсем не плакала, только продолжила чмокать уже не мою, а свою ладонь, и от отсутствия её тяжести, я наконец расслабилась. Сейчас уже понимаю, конечно, насколько жёстко меня прокатили сегодня и люди, и обстоятельства. — Собрание уже закончилось. Барубу, я отнесу малышку Куренай-сенсей и обо всём позабочусь. Прости за неудобства! — Ничего… — ничего больше в голову и не лезло в ответ. Давно я так не нервничала за кого-то. Этажами ниже послышались звуки расходящегося народа, кто-то стал подниматься… И парень с хвостиком, вернее, Шикамару, окликнул первого, кто показался в поле зрения — блондина в стандартной униформе шиноби: — Юрито, — устало, словно гора проблем упала с его плеч, обратился он к нему. — Сопроводи девушку к выходу для персонала и… Обеспечь чистой одеждой. Не знаю, как мимо меня проплыли все эти коридоры, лестницы и слова, которые говорил мне Юрито, но у двери в кладовую, где он предложил мне найти что-то почище футболки и таких же измызганных шорт, я вручила ему прихваченную кружку и, как очнувшись, спешно дала дёру к замеченной двери выхода на задний двор. Уже исписано несколько страниц и время — давно поздний вечер, а я всё ещё дрожу, и не знаю, от чего. Скажи, почему мне вдруг было так страшно? Почему я так сильно боялась за чей-то голод и чью-то репутацию, а не то, что больше всего боюсь увидеть раньше времени тебя? Всё, что я делала — я делала на автомате, потому что требуется… Но не сегодня. Сегодня была только Мирай и её еда. А еда — для её успокоения и тишины вокруг для всех. И я вдруг подумала… Вдруг, ты испытывал то же самое со мной, когда пытался заставить жить? Вдруг, тебе было также страшно и беспокойно, потому что ты не мог ничего сделать? Ведь я вела себя, как глупый ребёнок, а ты — взрослый…» — Чушь…       Барубу стыдно, что ход её мыслей настолько примитивен, и она со жгучим расстройством собирает всё написанное, прячет листы в нижний ящик письменного стола…       Пытается закрыть его, но не получается. Писем стало слишком много.

***

— Первые два этапа экзамена на чунина проведут на месяц раньше назначенного. Третий этап, соответственно, будет только через два месяца, по старым срокам.       Барубу с Куренай вдвоём, на том же мосту, где и состоялся их первый откровенный разговор. Команда уже разошлась, — каждый по своим делам, — и девчонка не понимает, зачем Юхи говорит ей это одной. Вечер ещё не убил день, но тот был готов испустить последнее дыхание, оттого зной казался совсем невыносимым.       Проглотив ещё прохладную воду из купленной минутами ранее бутылки, Хатаке спрашивает, не юля: — Почему вы сообщаете об этом только мне?       Юхи тоже делает глоток. Сегодня они вернулись с тяжёлой миссии, уже куда более серьезной, чем раньше, а потому, сил практически не осталось. Усталостью пронизано каждое её слово: — Потому что я прекрасно понимаю, что в финал войдёшь только ты.       Барубу измотана не меньше. То, к чему клонит, вернее напрямую заявляет женщина, изводит ещё больше. — С чего такие выводы? Кава и Рёске достаточно подготовлены.       В глубине души Куренай и не надеялась на быстрый разговор, да и не для пары слов она снова пригласила девчонку на «их» место. Начав с благодарности за вчерашнее спасение от голода Мирай, Юхи решила выложить всё, что знала и чего не боялась сообщить: — Слышала о крепости Демонического Света? На данный момент тюрьма посменно охраняется джонинами из Союзных стран, и если раньше проблем не возникало, то сейчас появился Вооружённый Альянс Рьюха. Его главу месяцем ранее поймали и заточили там, но остальные члены группировки всё ещё на свободе. На вчерашнем собрании советники пожелали отправить новобранцев со званием чунина патрулировать тюрьму, а джонинов и спец-отряды сосредоточить на защите важных лиц государства и селения. Даймё их поддержало.       У Хатаке челюсти сводит от всего аппарата управления страны и деревни. И совсем не важно, про что конкретно ведётся разговор. Все, кроме Шестого — трусливые, подлые, жалкие твари.       Куренай продолжает: — Политика Рокудайме основана на защите нового поколения шиноби. Сейчас, когда некогда враждующие страны объединились, использовать силы подкрепления из новичков нецелесообразно. Это — печальный опыт Третьей мировой войны, поэтому, их идея была отклонена. Так вот, после проведения первых двух этапов, Коноха, согласно очередности, возьмёт тюрьму под свой контроль, а уже после, сконцентрировав силы на экзамене, завершит отбор. Потому и такая вынужденная пауза. — Ясно. — информации настолько много, что Барубу трудно её обработать, но она запоминает всё. — Однако, чтобы избежать внутриполитического конфликта, — выдержав спасительную паузу, продолжает сенсей: — Какаши был вынужден дать добро на новое формирование команд. Теперь, чунин может быть не только командиром отряда, но и обособленной боевой единицей. Ты займёшь моё место в команде, когда этого будут требовать обстоятельства. И никто не знает, какими они будут. Рёске и Кава понимают это. Они дойдут до второго этапа и сдадутся. Иначе, последствия их стремления закончатся плачевно.       От отторжения хочется кричать и рушить всё вокруг. Барубу скрипит зубами, поджимает губы и сжимает бутылку в руках так, что вода от давления вытекает из недозакрытой крышки…       Её самолюбие смиренно молчит. Барубу и так знает, что сильнее, опытнее, хладнокровнее мальчишек, но обострённое чувство справедливости не позволяет принять тот факт, что выделяют кого-то одного. Это неправильно. Это отвратительно по отношению к ним, ведь они отчаянно стараются и уже добились результата, заплатив немалую цену из боли, слёз и труда.       Они пошли на это, чтобы защищать свою отчизну. Чтобы защитить и уберечь тех, кто им дорог.       Барубу — чтобы реализовать свою эгоистичную мечту и желание, свои интересы.       Если всё будет так, как говорит Юхи, чем она лучше советников и Даймё?..       Та Барубу — ещё хуже. Намного хуже.       А Барубу, которая сейчас, не сожалеет о своём решении, и говорит уверенно: — Мне не важно, стану я чунином или нет. Да, это в моих интересах, и вы не представляете, насколько мне важно их исполнить, но не такой ценой. Если товарищи сдадутся — я тоже. Захотят идти дальше — я буду рядом и поддержу. Иначе зачем такая команда? Иначе зачем всё то, к чему мы шли вместе? Если считаете Каву и Рёске не готовыми к экзамену и дальнейшим обязанностям чунина, оставляйте нас троих на следующий раз. Одна я в этом принимать участие не стану.       Юхи не заметила, как быстро прошла половина лета. Как обильно густым покровом легла на деревню благодать сочной зелени, а с ней и шум беспечной жизни граждан, которых они все поклялись защищать. Когда у человека есть дом — он обретает спокойствие. Когда у человека есть человек — он обретает и то, и другое. И Куренай улыбается своим мыслям, понимая, что Барубу уже возвела фундамент своей обители, и у неё есть уже больше, чем один человек. У неё есть иные узы. — Знаешь, мне кажется, ты правда изменилась, — смотря на их отражение на воде, говорит она со всей искренностью.       А после, вдоволь насладившись моментом, добавляет главное, и бутылка Барубу тут же летит в реку, будоража спокойную гладь и тишину вокруг брызгами: — А ещё, я очень рада, что моя проверка не удалась.

***

      Нет более тяжёлой тишины, чем тишина кладбища.       Ряд могил настолько огромный и настолько длинный, что занимает всё поле близь Конохи. Местами на плитах горят молебные свечи, вянут, как и гниют в земле тела, оставленные цветы.       Тихо. Так тихо, что слышно собственное сердце и гул в ушах.       Барубу стоит напротив общей могилы с именами УВБ, и не знает, сколько времени прошло после того, как она пришла. — Привет, Обито. — ей не узнать собственного шёпота. Слишком громко он звучит в могильной тиши и штиле, что никак не шевелит листву деревьев. — Здравствуй, Рин.       Барубу не может ответить даже сама себе, что привело её сюда. Зачем она глядит на безжизненный камень, под которым нет ничего, кроме воспоминаний и впитанных слёз?       Зачем она вспоминает тех, кого не знала и кому не была нужна?       Одно сплошное, безответное, тяжёлое, как крышка гроба, зачем.       До экзамена на чунина остаётся один день. Миссии — выполнены, тренировки - пройдены, их рекомендовали… До мечты — всего три этапа экзамена, а она стоит, как истукан, здесь. На том же самом месте, где их Хокаге бывает каждый день.       Где нет тела того, по кому уже не капают из глаз горькие слёзы. — Я тебя прощаю.       Хорошо, что пришедший «к отцу» Кава не слышит этого. Догоняет Барубу только у ворот кладбища, прячет, как и она, свою боль в самый дальний уголок улыбки.       Вечером они с командой и малышкой Мирай ужинают в Ичираку, а придя домой, девчонка находит на письменном столе коробку и записку с лицевой надписью: «Для Барубу Хатаке»…       Пальцы не слушаются, а дыхание перехватывает так, что от недостатка кислорода плывёт сознание. Барубу читает послание взахлёб, и каждое выведенное слово заставляет её трепетать от радости: «Прости за вторжение. Я уважаю твою озвученную напоследок волю, но и не могу не быть верен обещанию никогда не забывать тебя. Оттого, не вышло иначе. Если позволишь увидеть себя между этапами, надень это. Я буду знать, что ты согласна, и буду рядом. Осталось немного, Барубу. С гордостью, твой Какаши.»       Внутри коробки — чёрно-зелёный экипировочный костюм, на спине и рукавах куртки которого сетчатый символ клана Хатаке.       Барубу не знает, как пройдёт экзамен на чунина, но точно знает, что справится со своими ребятами любой ценой. Она также знает и то, что напишет в письме, которое отправит Рокудайме после победы.       А пока, прижимает записку и вещи к груди, задыхаясь от счастья.       Судьба тихонько посмеивается над ней в сторонке.