Луковица

      Утром, на том же тренировочном поле, что и вчера, Рёске Косуги оказался первым. Ночь прошла для него медленно: то и дело не спалось, а поверхностная дрёма больше отобрала сил, чем придала, от того шиноби был раздражительнее обычного. Видеть кого-то, а тем более разговаривать, совсем не хотелось. От мыслей о тренировке становилось дурно.       Ещё и этот Кава…       Рёске с Кавой с пелёнок были лучшими друзьями. Всё свободное и не свободное время они проводили вместе, хоть являлись личностями совершенно антонимичными. Вместе закончили академию, оказались вместе в одной команде… А тут появилась Барубу, и Нигоку то и дело кусался с ним весь прошедший вечер, заставляя поменять своё мнение о девчонке.       Девчонке, которую в деревне никто и знать до этого момента не знал. А тут — столько почестей… Это безумно раздражало.       За завтраком с семьёй, который, по обычаю, сопровождался разговорами о насущном, Рёске поднял тему «третьего колеса» в их команде, но родители лишь развели руками. — Не знаю, сын, — цедя ароматный чай, задумчиво произнёс отец — обычный рядовой ниндзя. Во время войны его, как не особо выдающегося, оставили в охране периметра Конохи… И Косуги-младший тайно очень стыдился этого, хоть и был рад, что отец не пострадал. — Шестой-сама, вроде, потомством не обзаводился. А вообще, сугубо его дело…       Мама, как всегда, поддержала папу, и разговор зашёл в тупик. Неужели никому не интересно, что это за наглая девка? Кто она Рокудайме, и почему её взяли в команду просто так, без вступительных экзаменов? Рой назойливых мыслей кусал парня без устали. Засунув прохладные ладони в карманы штанов, Рёске не знал, как совладать с собой. Если бы он был чуть увереннее, то непременно задал все вопросы прям «Хатаке» в лоб… Но от её ледяного взгляда было до мурашек жутко.       И Косуги снова и снова злился — то на себя, то на Каву, то на Барубу…       Которые, вдруг, появились на поле вместе, окончательно добив парня таким сплоченным жестом. — О, ты уже здесь, — будто всё было, как обычно, улыбнулся Нигоку. — Хотел зайти за тобой, но по дороге встретил Барубу. Вот, так и дошли…       Для девочки утренняя встреча с Кавой оказалась совсем неудачным стечением обстоятельств. Еле встав с кровати, она вообще пожалела, что о чём-то думала всю ночь, и какие-то два, а может и меньше часа сна, разбили её окончательно. С припухшими от слёз веками, нерасчесанная и голодная, Барубу выползла из своей берлоги ни свет, ни заря, отчаянно кутаясь в капюшон ветровки, чтобы лишние глаза не увидели её в таком состоянии.       Но Кава увидел. Он, конечно, не был виноват в том, что жил на той же улице, в том же районе и в той же деревне, но всё равно добавил нервов своим лучезарным приветствием и родинкой на щеке. И если после пробуждения сработал эффект «утра вечера мудренее», и блондинке было на всё плевать (спать хотелось больше), то увидев что-то напоминающее Какаши, апатия и психоз усилились. Спасла Нигоку какая-то индивидуальная харизма; аура настолько тёплая, что злится было невозможно…       Он и внешне был приятной наружности. Имелась в высоком росте и красивой осанке что-то аристократически притягательное и правильное, опрятное. В Каву вполне можно было бы влюбиться, причём абсолютно ясно, что взаимно, если бы Барубу была здорового ума. Но она, почему-то, всё равно думала о тридцатилетнем главе Конохи и своей ничтожности.       Рёске, сам того не подозревая, был с ней в плане последнего солидарен. — Быстро вы спелись, — тут же плюнул он ядом. — Может, вместо Хатаке станешь Нигоку?       Барубу совершенно не хотелось конфликтовать с этой безобразной язвой. Чем меньше обращаешь внимание на провокацию — тем сильнее бьёшь по провокатору. Сделав вид, что увлечена заточкой куная, девчонка вернулась на своё место на пеньке, дав Каве тихо поперешёптываться с другом. Вернее, в очередной раз повлиять на выходки Рёске гуманным разговором. — Слушай, заканчивай, — у брюнета явно заканчивалось терпение, но он до последнего наделялся, что высказывание в адрес новенькой и его самого скоро закончатся. — Мы вчера уже говорили об этом. Надеюсь, ты понял.       Рёске гнило ухмыльнулся, отмахиваясь, мол, сами провоцируете на насмешки… А внутри застопорился; не получил нужной для отдачи. Ладно, ещё не вечер… — Как думаете, какая будет тренировка? — обращаясь сразу ко всем, сменился вопросом Нигоку. Он всегда был отходчивым, особенно к друзьям. — Есть версии?       Барубу по-прежнему молчала, лязгая заточкой по метательному оружию. Какая тренировка? Да явно не такая, какие проводились для неё в Тумане. От воспоминаний разболелись былые травмы, и кунай вдруг съехал по пальцам. Закапала кровь. — Надеюсь, будет спарринг, — мечтательно прикрывая нависшие веки, представил Рёске. Представил он и то, как сбивает блондинку на лопатки.       Кава же обратил внимание на спрятавшую в карман руку Барубу. Ногами она тут же замела едва замаранный песок.       Больше никаких воспоминаний, а то совсем потеряется координация… — Спарринги остались в академии, а сегодня будем работать в команде.       Появившаяся из неоткуда Куренай-сенсей выглядела намного лучше, чем вчера. Об этом говорили практично уложенные, вымытые волосы, и играющие задорным огоньком глаза под дугой синих теней. Держа в руках три стандартных папки личных дел, она энергично проследовала к группе, для себя отмечая, что ребята, в отличии от неё, явно плохо спали сегодня. Барубу так вообще заметила женщину только когда та оказалась перед ней. — Тесты на чакру показали следующий результат: Рёске — ветер, Кава — земля, — листая по очереди папки, оглашала Юхи. Открыв досье на Барубу, дёрнула бровями, как бы прикидывая, что к чему. — Барубу — тоже земля. М-да… Интересно. — Что тут интересного? — скучающе вопросил Рёске, почёсывая зудящий от недосыпания глаз.       Он точно закончил академию? — Мы не можем не дополнить друг друга, не усилить, — вперёд учителя, сделал выводы Кава. — Зато мы с Барубу можем приумножить сектор и мощность атаки, если будем использовать одну и ту же технику вместе. Или занять оборонительную позицию. А ты, Рёске, в это время будешь наносить оппоненту урон.       От упоминания девчонки, Косуги как проснулся. Опять его друг говорит только о ней. Опять они в чём-то, да находят общее… — Всё верно, — одобрительно кивнула Куренай. — Именно это я и хочу сегодня увидеть от вас троих. Задача — нанести мне хотя бы один удар, но, предупреждаю, я буду обороняться.       В отличии от Кавы и Рёске, в Барубу такой расклад не вселял надежды. Задача, может, и простая — всего один удар, пусть даже маленькая царапина, но «противник» — не ровесник, только что выпустившийся из академии и даже не шиноби классом выше. Чакра Куренай-сенсей обладала высокими частотами, пульсировала в воздухе тонкой, упругой как струна вибрацией. Куноичи класса «джонин» с подобным запасом силы — совершенно не шутка, и Барубу раздражало, что Рёске ухмыляется, рассчитывая на фору со стороны женщины.       Раз, и хрупкое тело Юхи растворяется в воздухе, словно его и не было перед ними. В любой момент она может застать любого из них врасплох.       Тут же шквал сюрикенов прорезает воздух над головой…       Обманный манёвр, чтобы исказить своё истинное местоположение. — Кава! — увернувшись, рычит Рёске, попутно доставая связку кунаев из футляра на бедре. — Куда?       Нигоку спешно складывает ладони в печать «крысы», концентрируясь на поиске невидимой Куренай.       «Значит, он тоже сенсор», — думается Барубу. Она заходит поодаль мальчишек, чтобы не сбить брюнета и задиру с нужной для поиска частоты, потому что прекрасно понимает, что присутствие другого сенсора может исказить сканирование местности. К счастью, для поиска учителя ей достаточно земли под ногами. И её искренне смешит, какую глупую стратегию эти оба построили за пару секунд после атаки, списав девчонку со счетов.       Юхи — мастер иллюзий. И её настоящего тела здесь нет.       Только ловушка гендзюцу. — Дерево! — слишком громко кричит Нигоку. Достаточно громко, чтобы успеть изменить своё местоположение.       И всё-таки Барубу впечатляют способности самоуверенного Рёске: — Стихия воздуха: Поток ветра!       Разящий воздух поднимает заготовленные кунаи, на огромной скорости несёт их прямиком к дереву, разнося его в щепки…       Создавая прямую связь с объектом.       Косуги вдруг замирает. Глаза у него становятся совершенно белыми, заплывшими. — Рёске? — окликает его Кава, пока ещё не понимая, что произошло. Он не мог ошибиться в местоположении учителя…— Чёрт! Надо развеять!       Но абсолютно безразличная к ситуации Хатаке вдруг резко решает предостеречь товарища: — Не трогай его, а то тоже попадёшься. Чтобы развеять гендзюцу такого уровня, надо воздействовать на того, кто его наложил.       Сняв ветровку, девчонка, прихватив один единственный заточенный кунай, исчезает из поля зрения настолько быстро, что Кава даже не слышит звука её шагов… След чакры Барубу исчезает где-то глубоко в чаще леса, и, уловив его, Кава содрогается от безысходности.       Как она поняла, что там такая ловушка? Откуда у неё столько опыта? И почему руки, всё ещё сложенные в печать, так трясутся?..       Куренай не сомневалась, что всё именно так и произойдёт. Самоуверенный Рёске и нерешительный Кава выиграли лишь в том, что работали в команде, но проиграли из-за поспешно принятого решения действовать предписанным алгоритмам стратегии, которая в бою всегда шла врозь с изначальным планом. Юхи заменила свой клон деревом, вложив в него гендзюцу, а потом специально накалила ситуацию бросанием сюрикенов, чтобы призвать генинов к скорому действию. Просчитала женщина и то, что Барубу непременно останется в стороне и не будет вмешиваться, чтобы вывести мальчишек из строя и действовать самой. И обязательно подкрадётся к сенсею со спины, как все разумные ниндзя, когда-либо познавшие бой. — Пусть ты можешь чувствовать, но вот скрывать чакру у тебя получается не очень, — с одобрительным тоном, будто мама отчитывает дочь, говорит Юхи.       У правого плеча хриплый девчачий голос тут же отвечает: — Кто сказал, что я хотела её скрыть, сенсей?       Пусть беременность и роды ослабили её, но Куренай по-прежнему помнит, как защищаться и атаковать. Резко разворачивается, без жалости вонзая кунай прямо в молодую грудь ученицы, ощущая кистью нечто похожее на вату, чем на живую плоть.       Конечно, земляной клон, тут же осыпающийся грязью под ноги. Опора земли становится рыхлой, неустойчивой; Куренай запрыгивает на крону дерева, едва успев до того момента, как вся почва спиралью уйдёт глубокой ямой вниз…       Хитро… — Знаешь, что эта техника запрещена в пределах деревни? — искренне по-доброму, с азартом спрашивает она Барубу. — Нечестно.       Настоящая Барубу отвечает ей с низов, со своей территории, где она имеет преимущество: — Прикреплять на меня печать слежения — тоже, — показывая жестом большого пальца на плечо, имея ввиду снятую ветровку. — Однако, так или иначе, продолжать бой один на один бессмысленно. У нас же должна быть командная работа.       Юхи одобрительно улыбается, но от слов девчонки вдруг вмиг становится серьёзной. У неё и мыслей не было, что блондинка станет хоть как-то, да думать о товарищах… — Ясно, — констатирует бесстрастно. — Ты отвлекла меня, чтобы я потеряла контроль над гендзюцу, и Рёске очнулся.       Но Барубу не отвечает. Бросает на сенсея «фирменный» взгляд из-под тонких бровей, наутёк убегает обратно к поляне, пока есть возможность. Над головой шелестит густая листва и колышутся со скрипом ветви. Несколько сучков в динамике движения бьют по лицу, под ногами то и дело путаются пни и колючие кусты. Как бы не хотелось ощутить превосходство, девчонка прекрасно знает, что не справится с Куренай ни с кунаем, ни со всей своей силой. Боевой встряски не было очень давно, Барубу забыла, когда в последний раз упорно разминалась. Да и ни к чему тягаться с человеком, который теперь их командир, пусть и по её же приказу.       Барубу не умеет ценить чужие жизни… Даже свою не ценит, а только расходует. То ли это адреналин притупляет все инстинкты, отчего сохранять бдительность становится труднее, то ли блондинка действительно слишком прозаично задумывается над работой с этими двумя охломонами, ломая свои принципы.       В висках пульсирует. Ещё бы совсем чуть-чуть, и точно бы попалась в одну из раскинутых по всему лесу Куренай ловушек.       Нельзя так много думать о других. Это бесит и мешает сконцентрироваться.       От ударной волны взрывной печати буквально прокатывается по траве сандалиями, едва не убившись о тренировочный пень, где ещё недавно сидела.       Но кто-то ловит её за руку, заводя за бревна, оставшиеся от дерева. — Есть идея, — Кава не уверен, но отсиживаться нет времени. Сенсей уже прощупывает территорию. — Сглупили, знаю, но сейчас может сработать. Слушай…       Забавы ради, Юхи намеренно не использовала много засад и позволила Барубу двигаться по выбранной ей траектории, особо не торопя ударами в спину. Наблюдая. Закалённая в многочисленных до декретных миссиях, женщина сразу считала в девчонке не самые красивые, но полезные качества шиноби…       А теперь, просто ждала от группировки очередного жульничества.       Никто, не Куренай, не Барубу, не тем более Кава и Рёске, не собирался играть всерьёз.       Потому что они друг другу не противники, а союзники.       Вот ещё слабый, но за счёт уверенности в себе способный на битву Рёске атакует сенсея очередной техникой воздуха, и вот Юхи пикирует спиной на земляную глыбу, что создал Кава, чтобы отрезать ей путь отступления. Спереди — сносящий с ног ветер, сзади — каменная стена в несколько метров вверх… Не перепрыгнешь.       Остаётся только дождаться, когда техника Косуги ослабеет, чтобы Барубу, дабы не попасть как и Куренай под удар, высунулась из-под земли и резанула своим кунаем по лодыжке…       Но, вдруг, в тот самый момент, что требуется, на поле с диким воплем нарисовывается Конохамару: — Куренай-сенсей!!! Куренай-сенсей!!! Мы там уже и так, и эдак… А всё кричит!.. Не знаем, что делать!!!       И Барубу, оказавшаяся, к удивлению женщины, вовсе не под ней, а над, успевает лишь срезать малую часть пряди волос, целясь изначально в что-нибудь посерьёзнее…       План не сработал. Почти получилось, если бы не это пацан.       Однако, Куренай мысленно засчитывает успех «операции». Сначала, как ни в чём не бывало, перемещается к Конохамару, слушая причину столь яростного вопля на ушко, чтобы никто ничего не слышал, а уже потом встревоженно бросает ученикам краткое «пока не расходитесь, для вас есть информация», и уходит.       Барубу трясёт от злости. Это детский сад, а не тренировка. К ним относятся, как к тупым детям, да и они не могут придумать ничего путного… Ещё и эти рамки уважения, субординации, товарищества…       Зачем нужна такая команда?       От психоза гудит в ушах. Опять дурные мысли лезут в голову, пляшут вместе с воспоминаниями о том, сколько труда, сил, слёз и пота было потрачено на экзекуции в Тумане с Тоби… Чтобы что? Тянуть двух неудачников на старых всплесках какого-никакого опыта, при этом оставаясь никчёмной, годной разве что на навязанные соплежуйства вместо бессовестных убийств ради забавы, а не защиты?       Барубу просит чернь внутри себя заткнуться. Светлый образ Какаши по крупице, но остужает нездоровый пыл, покрывает штилем спокойствия буйство ярости в груди, взывая к девочке, которой ничего былого не нужно.       Только измениться. Только не сорваться. — И эта мазила носит фамилию Хатаке? Смех, да и только! — Рёске не чувствует благодарности за то, что сокомандница сделала для него. Для него и для их команды. — У тебя была возможность как следует вдарить ей, пока она отвлеклась, а ты её упустила!       Хочется закрыть уши. Просто хоть как-нибудь прекратить поток дерьма, льющегося на неё и на имя единственного дорого человека в её жизни.       Рёске, пожалуйста, заткнись… — Рокудайме бы от стыда сгорел, узнай, как ты облажалась сего-…       Мальчишка не успевает договорить. Подлетев, словно коршун к беззащитному цыплёнку, Барубу подсечкой сбивает его с ног, опрокидывая на землю так, что поднимаемся столп пыли. Её кунай в миг оказывается перпендикулярно сонной артерии, пока земляная техника кандалов припечатывает конечности Рёске, не давая дёрнуться. — Знаешь, что не даёт мне покоя? Твой поганый язык, — едва осознав, что случилось, Косуги в ужасе смотрит в безумные глаза девчонки, не узнавая её… Это не Барубу. Какой-то дикий зверь, но не она. — Может, мне его отрезать?       У Кавы кровь в жилах стынет от произошедшего. Истуканом он смотрит, как девчонка одним махом блокирует Рёске любые пути к освобождению, лишь сильнее прижимая кунай к горлу, в котором нервно ходит кадык.       Высказывания напарника тоже побудили в нём раздражение, но далеко не до такой степени. То, что делает Барубу, чудовищно… Но ему страшно что-либо предпринять. На попытку приблизится, блондинка поднимает свободную руку и убедительно просит жестом ладони не подходить, не мешать.       Рёске сначала возмущается, слишком истерично и слишком испуганно, но когда рука с кунаем опускается с горла к паху, вовсе срывается на вопль. — Или ты продолжаешь доводить меня, потому что хочешь трахнуть? Тогда, я отрежу кое-что пониже… — Вы что здесь устроили?!       Шестое чувство никогда не подводило Куренай. Успокоив малютку Мирай, оставленную на Моэги, Конохамару и Удона, женщина спешит вернуться к своим ребятам, но застаёт не самую приятную, но абсолютно понятную картину, вовремя выбив из рук девчонки оружие, занесённое для удара.       Освобожденный от техники Рёске убегает, чуть ли не в панике, подальше от Барубу, поближе к Каве, а Кава только-только начинает дышать, от страха забыв, как это делается. — Вас и на минуту оставить нельзя! — обращаясь криком ко всем сразу, ругается Куренай. — Не хотите работать в команде? Я могу распустить её прямо сейчас!       Если и есть у Барубу сожаление к содеянному, то только к тому, что она не успела покалечить этого соплежуя. По-прежнему хочется наплевать на всё и сделать то, что задумывалось, но строгий взгляд Юхи, обращённый к ней, усмиряет пыл, как бы взывая к адекватности.       Стыдно? Скорее, неприятно. Если их команду распустят, всё пойдёт крахом.       Не стоит этот болван того, чтобы рушить и так едва выстроенное. — Сенсей, простите… — тихо взмолился Кава, но тут же оказался перебит: — Достаточно! Пусть говорит тот, кто всё начал!       У Барубу гордость, будь она не ладна, не позволит извиниться или каким другим способом повлиять на ситуацию. Ей хотелось бы, конечно, отчеканить, что она и так много сделала — попыталась скооперироваться с парнями, выполнить задание вместе, да Рёске достал её шаткую психику в самый уязвимый момент… Но всё это было бы глупо и эгоистично. Всё сделано лишь потому, что надо, а не потому, что ей хотелось.       И это — уже большая и неподъёмная ноша, сковавшая язык.       Как она посмотрит в добрые глаза Какаши, после того, как так сильно разочарует? Да и посмотрит ли теперь… — Куренай-сенсей, это моя вина.       От тихого голоса привычно шумного Рёске Барубу замирает в удивлении. В шоке она впервые глядит на него, спешно соображая, не повредила ему чего в голове во время удара.       Тот насуплен, но серьёзен. Смело отвечает взглядом и девушке, и такому же шокированному Каве.       Он считает себя лидером среди них… А лидер обязан брать удар на себя, а тем более, если всё и начал. — Я попросил Барубу показать какую-нибудь опасную технику земли, чтобы быть готовым к ней, — пытается объясниться Рёске, мысленно умоляя девчонку и едва не расколовшегося Нигоку подыграть. — Да, Барубу?       С секунду Хатаке молчит. — Верно, — всё же соглашается. И, чтобы приправить фарс нотой трагедии, изумляет уже Рёске: — Прости, переусердствовала.       Неловкое молчание в ауре ярости Куренай, казалось, длилось вечность. Никто из троицы и верить не верил, что им простят коллективную выходку и оставят всё, как есть. Каждый мысленно смирился с тем, что сейчас будет…       Их ложь не сработала… — Раз так… — Куренай сложила руки на боках, с серьезными лицом выдохнула. — Хотя бы врёте сплоченно, и на том спасибо. Удар засчитан, тренировка закончена.       Волна облегчения спокойствием обволокла все напряжённые мышцы, скатилась по позвоночнику висевшим на душе камнем, и если Барубу не выдала ни одной эмоции, хотя и нервно сглотнула слюну, то парни чуть не кинулись обниматься друг с другом, снова будоража в Куренай её строгость: — В следующий раз, если он будет, распущу вас точно! — Рёске многократно закивал, а Кава вытянулся по стойке «смирно». — А пока, можете порадоваться — завтра будет первая миссия. Будем высаживать яблони в садах даймё.       — Яблони? Мы что, садовники? — в напускном отчаянии взвыл Косуги. — Ну ты же хотел проработать стихию земли, Рёске! — добродушно подшутил Кава…       И в какофонии возгласов своих товарищей Барубу снова потерялась в своих мыслях, растерянно пытаясь объяснить себе, почему её так ломает. Почему она находится здесь. Почему занимается такой ерундой. Почему терпит… И почему какая-то крохотная, совсем незначительная часть её личности вдруг смеётся вместе с ними, рисуя на щеках румянец, а на губах — улыбку…       Сегодня они есть, а завтра их всех убьют враги. Барубу, если, конечно, выживет, даже слезы не пустит…       Вся жизнь — одна сплошная смерть и боль. Привяжешься — будешь жалеть…       Но что-то тут не ладно.       От чего тогда она вдруг начинает судить иначе, зная, что уже давно прикипела к господину Рокудайме?.. — Барубу, есть свободное время? Я хотела бы прогуляться с тобой, — тёплый тембр голоса Куренай ласкает слух, вынимая из трясины липкой философии. — Заодно и познакомить со вчерашним заказчиком.       Девчонка обменивается с сенсеем многозначительным взглядом, соглашаясь дежурным «конечно». Кажется, им есть, что друг другу сказать наедине. Слишком «чистым» Рёске и Каве не обязательно знать то, что знает о Барубу женщина. — Барубу! Сенсей, простите, что вмешиваюсь… — на секунду Юхи кажется, что Нигоку хочет увязаться с ними, уж больно быстро он подбегает к ним, уже отошедшим от поляны. Но брюнет, прекрасно понимая, что является лишним, достаточно серьёзно просит блондинку: — Дай мне левую руку, пожалуйста.       Неохотно, но Барубу делает, о чём её просят. Тёплые ладони Нигоку бережно берут её за запястье, раскрывают стиснутые пальцы, чтобы рана после неудачной заточки куная наконец показалась и для глаз учителя. Не успевает женщина и что-то сказать, как зелёное свечение лечебного дзюцу в моменте затягивает плоть, не оставляя даже шрама.       Кава, убедившись, что ладонь напарницы исцелена, довольно улыбается, на долю секунды, дольше обычного, удерживая её в своих. — Так лучше. — констатирует, бережно отпуская ледяную по сравнению с ним конечность.       В ответ ему, конечно, никто ничего не говорит. Только веки замирают жестовым «ага». И никакого зрительного контакта.       Барубу, такая Барубу… — Ты ирьёнин? — с добрым удивлением уточняет очевидное Юхи.       Какие интересные ребята попались ей в этот раз… — Кто-то должен лечить сестре вечно разбитые коленки, — Кава не любит хвастаться, да и говорить о себе в позитивном ключе тоже. Уважительно кланяется за оказанное внимание учителю, но всё же бросает на блондинку краткий, полный неподдельной радости взгляд: — До встречи!       Добрые минут -дцать девушки идут молча. Барубу не напрягает молчание сенсея, да и окружение полно звуков раненой, но живой деревни Скрытого Листа. Они фоном протекают мимо смехом детей, гулом торговых повозок, шелестом обилия природного ландшафта. Походка идущей впереди Куренай также достойна внимания: уверенная, статная, неспешная. Если прикрыть глаза и смотреть только на каблуки обуви, можно вспомнить Конан… Только сильные, но сломанные внутри женщины способны на такую походку.       Трава сменяется брусчаткой. Просторная аллея с единичными скамейками знакома девчонке. Если свернуть через опушку направо, то можно выйти к кладбищу… Но Юхи проходит мимо. Она уже была там сегодня, почтила память человека, едва ставшего ей мужем.       В таком месте они все успеют побывать, и навсегда.       Если повезёт… — Ты же прекрасно понимаешь, зачем я позвала тебя на разговор, верно? — Куренай решает начать только у моста через городской канал.       Безмятежные уточки плывут по спокойной глади воды, где-то в камышах утробно квакают лягушки, пахнет ряской и водорослями.       Опираясь на перила моста, как и сенсей, не шибко соблюдая дистанцию, Барубу честно отвечает: — Если честно, не совсем.       Куренай в праве спросить её о чём угодно. От банальной сегодняшней тренировки до… — Ты и Какаши, — говорит, внимательно наблюдая искоса за реакцией блондинки. Та, не моргая, смотрит на воду. Только кончиками пальцев на слепой для женщины стороне сжимает свою ветровку очень сильно. — Всё, что ты сделала сегодня в плане командной работы, было ведь не от чистого сердца, а только ради него?       Зачем спрашивать о том, что ты и так знаешь? — Да. — Барубу не врёт.       Теперь, пауза в их натянутом диалоге давит на неё.       Солнце давно склонилось к полудню; печёт настолько безжалостно и знойно, что любой порыв ветра дарит телу облегчение. Свора ребят чуть младше Барубу закидывают в реку удочки, забавы ради пытаясь поймать хотя бы одну рыбку.       Тоже самое делает и Юхи с ученицей. Ждёт, когда та заглотит крючок, чтобы дёрнуть. — Я знаю о тебе только то, что мне позволили узнать, но и этого достаточно, чтобы сделать выводы. Жизнь, которой ты жила до войны, осталась в прошлом. Тяжело отпускать былое, когда в нём пустили корни те или иные события, но, поверь, если не отпустишь их, сделав выводы, так и не узнаешь будущее. — Куренай искренне не знает, стоит ли говорить это, но всё же говорит: — Мой муж погиб от рук членов организации Акацуки. Я тогда только узнала, что жду ребёнка. Хорошо, что успела ему рассказать. Плохо, что моя дочь никогда не увидит своего отца.       Таких подробностей Барубу и вообразить не могла. Юхи совсем молодая, такая живая, а уже вдова с малышом на руках…       И лишили её возможности быть полностью счастливой преступники, с которыми куноичи иногда, от безделья, играла в карты на пачку зелёных.       Интересно, кто?       Итачи-сан с дядькой Кисаме?       Или взрывной, не только характером, братишка Дейдара? Больной на голову Хидан?.. — Я соболезную вашему горю, сенсей, — девчонке жалко, что всё так получилось. Наверняка, женщина рассказывает ей это, косвенно виня… — Можете не верить, но меня держали вне прямой информации о делах членов организации. Поэтому…       У Куренай достаточно мудрости, чтобы этого не делать. Она — не такая предвзятая. Да и о довоенной жизни подопечной ей известно только то, что сообщил, не сильно вдаваясь в подробности (запрет Хокаге), Шикамару. — Тебя и Какаши связывают очень болезненные, но в то же время тёплые и глубокие чувства. Это не моё дело, какие они и как проявляются, я говорю, что ощущаю, и хочу из добрых мотивов предупредить.       Какое-то диковинное чувство, саднящее грудь, заставляет Барубу съёжиться. Словно колючий мороз въедается в кожу, ковыряя плоть иголками. — Если останешься такой же, как сейчас, принесёшь себе, а значит и ему, ещё больше боли, которой и так уже невыносимо много, — продолжает женщина. — Я знаю, я росла с ним, и я помню только малую часть того, что он пережил, и не хочу, чтобы ты заставила страдать его ещё больше.       Барубу с ужасом понимает, что это… — Однако… Я не обвиняю тебя в том, что произошло с тобой. Окружение и сама среда способны сильно влиять на человека, и ты просто запуталась. Не привыкла к Конохе и людям вокруг.       Стыд.       Он уже давно атрофировался, отпал, сражённый внутренней чернотой. Едва зудел, когда та или иная ситуация к нему располагала, но сейчас, Барубу вдруг вспомнила, что такое чувство есть, есть у всех здоровых в моральном смысле людей… И у неё, в порядке исключения.       Поэтому, ей так плохо в одиночестве. Поэтому, она не может заснуть, сжираемая воспоминаниями о деяниях, где не было морали и сочувствия. Только существование в тухлом болоте убийств, предательства, продажности, где все плещутся, как хищные рыбы, кусая тех, кто помельче, пока не сожрали тебя. — Как же распутаться? — Барубу почти увидела свет в этом дне. Попыталась всплыть, но запуталась в сетке собственного отрицания действительности. И уже начала гнить, как и положено рыбе, с головы… — Как вместо того, чтобы отравлять, сделать его счастливым?..       Куренай слабо, но всё же разделяет чувства девочки. В отличии от неё, Юхи прожила более светлую и более правильную жизнь, а потому не судила, но и не поддерживала. — То, что ты уже об этом думаешь, делает тебя лучше, — больше для мостика к дальнейшим рассуждениям, утверждает она: — Я не психолог, Барубу. И не плечо, в которое можно поплакаться. Нравоучения читать тоже не умею и более не стану. Скажу одно — себе можешь помочь только ты сама. Ты, и твоя любовь к Какаши.       От громкого заявления сенсея у Барубу на лице секундное замешательство. Хочется сильно-сильно замотать головой, вытряхнуть из ушей только что услышанное и, на крайний случай, вступить в смехотворные дебаты, доказывая свою правоту…       Какая ещё любовь? Куренай явно что-то путает и совершенно не разбирается в этом понятии.       Любовь — это когда мужчина хочет женщину или наоборот. Любовь — это убить, украсть, искалечить, раздеться по приказу. Будешь себя послушно вести — будешь любима, даже если больно.       Женщину любят, когда от неё есть прок…       Конкретно такую женщину, которой ещё не успела стать в силу своих пятнадцати лет Барубу.       Однако, что за любовь тогда была у Обито по отношению к Рин?..       И что имеет ввиду Куренай, говоря о любви Барубу к Какаши?..       Разве это называется любовь?       Просто Барубу нравилось разговаривать с ним, если словесные перепалки и низкопробные шутки со склонением к сексу можно назвать беседой. О чём-то серьёзном, в основном, говорил только Какаши, а девчонка увиливала, на крайний случай, прекращала ёрничество. Обдумывала его слова…       Барубу определённо нравилось и ужинать с ним, ведь Хатаке готовил только то, что она любила. Покупал то, что ей было нужно и что её радовало. Прислушивался к её интересам, её боли, переживаниям, сомнениям.       С Какаши спалось (просто, на одной кровати или футоне) настолько сладко и спокойно, что утро всегда было добрым. Когда он приходил с работы, его традиционное «я дома» возбуждало в душе яркие краски, которыми хотелось залить чёрный холст привычных будней.       Барубу нравилась жизнь с Шестым — размеренная, уютная, но она не любила его так, как любила Обито.       Страшно любила. И страшно боялась.       Ей просто хотелось, чтобы этот добросовестный человек в тканевой маске снова похвалил её, утешил, выслушал… Чтобы он не только переживал за неё, но ещё и гордился, любовался, был искренне счастлив.       И, может, когда-нибудь потом, но не сейчас, прикоснулся там, где Тоби прикоснулся впервые. Не по просьбе или вынужденно, нет. Добровольно, желанно. Искренне.       Видя в ней женщину, которой была для Обито Рин.       А Барубу сейчас…       Такая бессовестная фальшивка. — Попробуй писать ему письма, — видя, как внутренние сомнения кружат в голове девчонки вихрем, смягчившись, предлагает Куренай. — Пиши, но не отправляй. Как напишешь — перечитывай и делай выводы. Выскажи всё, покопайся в себе… А как поймёшь, что достучалась до своей настоящей «я», отнеси ему.       К удивлению Юхи, девчонка с энтузиазмом поворачивается к ней и впервые устанавливает зрительный контакт. Смотрит не так, как часами ранее, в лесу, что удивляет ещё сильнее. Внимательная Куренай видит, как живо изменяются голубые, очень светлые глаза; становятся совсем наивными. Но лишь на краткий, очень зыбкий момент. — Думаете, ему будет действительно интересно? — с неуверенностью, присущей обыкновенной девчонке, спрашивает Барубу.       Мрачный образ, нарисованный Шикамару, совсем не клеится с тем, какой Куренай сейчас видит перед собой «головную боль Какаши». Подростки — все не идеальные. Этакие неказистые, очень капризные саженцы цветов, что совсем недавно были семенами, но зацвести ещё не успели. Чтобы что-то да порадовало глаз, нужно постоянно поливать, давать много солнца и удобрений…       Вот и Барубу — такая же история. Луковицу растения можно спасти, лишь вытащив из гниющего грунта и подлечив. И тогда, она пустит корни в новую почву. — Думаю, что от тебя ему будет интересно всё, — дружественно похлопав девчонку по плечу, подбадривает правдой Юхи, а потом, кивком головы просит обернуться: — А вот и заказчик трав!       Перед чужим человеком Барубу снова становится серой тучей, но, заметив в руках рыжеволосой девчонки с двумя торчащими хвостиками крохотного ребёнка, изумляется. — Спасибо, Моэги! Извини, что задержалась. Беги на тренировку, больше на этой неделе тебя не потревожу. — с трепетом Куренай перенимает малыша к себе на руки, опытно, словно не хрупкую жизнь, а какой-нибудь кулёк ткани, устраивает поудобнее.       Кроха спит, поджав такие же крохотные ручки, свободные от пелёнок, к пухлым щекам.       Такое несуразное, но милое создание Барубу впервые видит так близко. — Это Мирай, моя дочь. Мирай — Барубу. Она моя ученица и твоя будущая нянька, — с доброй усмешкой знакомит их женщина. — Благодаря лекарству из ноготков, она спала всю ночь до утра.       В растерянности Барубу смотрит, как младенец ворочается от голоса матери. Кряхтит, как котёнок, шевеля розовыми губками, имитируя сосание, что-то гулит не открывая ротик…       Крошечный, беззащитный, но уже такой важный и нужный человек. — Милый ребёнок. — Барубу не знает, что ещё нужно сказать.       Припухшие глазки Мирай вдруг приоткрываются, лениво осматривают окружение, а ладошка, зажатая в кулачок, раскрывается и вытягивается к девчонке, желая схватить. На каком-то сугубо женском инстинкте Барубу несмело, осторожно настолько, что самой страшно, позволяет малышке ухватить себя за палец.       Хват, как у настоящего шиноби… — Рада, что тебе стало лучше, Мирай. Будь со мной полегче…       После расставания с сенсеем, у которой была назначена встреча ещё с одним неизвестным, но по её словам очень важным человеком, Барубу оставалось под впечатлением до самого вечера. Всё смешалось воедино: бессонная ночь, потасовка с Рёске, разговор, мысли, молочный запах Мирай, этот день… Замыкал цепочку сих событий стабильно тот, из-за которого пришлось купить почтовую бумагу, поскупившись на чернила.       Барубу совневается, что это хорошая идея. Долго крутит в пальцах огрызок карандаша, потом пишет, ужасаясь собственному почерку (когда она вообще в последний раз это делала?): «Привет, Шестой! Сразу к делу — моя команда — сборище пубертатных идиотов, которые меня бесят.»       Рвёт листок, затем кидает обрывки на пол.       Надо попробовать ещё раз. «Дорогой и уважаемый Шестой! Меня определили в команду номер «4». Сегодня на тренировке я чуть не отрезала напарнику яй…»       Стук в дверь вдруг выбивает из азартно покатившихся событий ещё текущего дня, и Барубу снова рвёт листок, но уже больше, чем на четыре части. Хаотично, злостно.       Именно такой же злой её видит из щели дверного косяка и Кава. — Ещё раз привет, — заранее подставив ногу в приоткрытую створку, на случай вполне возможного хлопка, говорит он, переходя сразу к делу: — Не подумай, что навязываюсь, и извини за вторжение. Выйдешь на улицу? Кое-кто хочет поговорить.       Чего им всем от неё надо сегодня?.. — Кто? — Удивишься, но это Рёске. — Скажи ему, чтобы проваливал, — тут же рычит Барубу, намереваясь закрыться изнутри квартиры. — И сам… Уходи.       Но Нигоку героически выдерживает и грубость девчонки и то, что его ступню и колено пытаются зажать…       Он обязан помирить этих строптивых двоих любым способом. Даже ценой конечности… — Барубу, послушай, все совершают ошибки. Рёске грубый, он и меня бывает, задевает за больное, но потом искренне жалеет, как сейчас… — Барубу и слышать его не хочет. И плевать ей, что Каве безумно больно, от чего он буквально тараторит всю предысторию, с которой пришёл: — Понимаешь, ему в академии очень нравилась одна девочка, Рейко. Её изначально распределили в нашу команду, но она в последний момент отказалась от карьеры шиноби и уехала с родителями на другой конец страны Огня. Нас собирались расформировывать, но тут появилась ты… Он просто не смог это сразу принять, злился сам на себя, но сегодняшняя ситуация отрезвила его. Уверен, ты тоже знаешь, как тяжело свыкнуться с мечтой, которой не суждено осуществиться… Ай!!!       Смиловавшись, Барубу неохотно, но всё же толкает дверь, освобождая Каву, сурово и задумчиво смотрит куда-то вниз, анализируя услышанное. От вида её, нахмуренной, Нигоку забывает о боли в ноге, ждёт ответа терпеливо и смиренно. — Сейчас спущусь.       Барубу не тронуло не то, что Рёске так элегантно побрили в плане личных отношений. Не тронул благородный жест Кавы, каким-то образом розыскавший её квартиру… Просто…       Она знала, как это, оплакивать свои мечты. Пусть зачастую они и не совпадали по значимости с другими, но, всё же, знала.       Рёске ждал напарников с липкой каплей пота на виске, а заметив, что Кава вышел не один, и вовсе растерялся. — Это… Ну… — пытался как можно мужественнее принести свои объяснения и сожаления о случившемся он. Никак не получалось. — И ты меня извини. — вот так просто, без особых речей, подытоживает Барубу.       Незаметно, практически эфемерно, но очень тепло, чувство сплочённости возникает в треугольнике подростков. Тугими нитями делает первые стяжки полотна их предстоящей истории… И все обиды кажутся забавными, а не злыми.       Но это — всё лирика. — Ага… И ты меня, — наконец улыбается девчонке весьма приятной улыбкой Косуги.       Барубу кисло думается, что когда он такой приветливый, то очень даже обаятелен. Только сейчас она замечает, что мальчишки оба в гражданской одежде, которая им невероятно идёт, делает взрослее, как-то проще. Замечает подарочную коробку в руках Рёске, которую он тут же, вспомнив, протягивает ей.       Замечает Барубу и то, что желудок буквально сводит с ума от голода… — Вот, печенье от нас с Кавой. За то, что вытащила нас сегодня и в знак примирения.       Всё так приторно хорошо, что не верится. Однако, легчает. — Может, завтра после «миссии» с яблонями, посидим на берегу реки, половим рыбу? — с энтузиазмом предлагает Нигоку — похоже, самый довольный из всех: — Рёске, между прочим, её неплохо готовит на огне… Если ты не занята и если есть желание, конечно.       Он по-прежнему осторожничает с девчонкой, и по-прежнему не вызывает у неё раздражения. Барубу снова задаётся вопросом — как у него это получается? — а потом, честно отвечает: — Я не занята.       Им троим необходимо узнать друг о друге больше, чем они уже знают. Необходимо ковырнуть старые раны, чтобы выпустить гной и вздохнуть с облегчением.       А сейчас, видя довольные мины мальчишек, Барубу в своём репертуаре добавляет: — Но чистить ничего не буду.       Вечер наступает незаметно. Сначала, оранжевым заревом заката, затем — покрасневшим небом. После ухода Рёске и Кавы, Барубу ещё долго сидит на лавочке у дома, смотрит на небо, на проходящих мимо прохожих, и много-много думает. У неё нет желания взять и прямо сейчас отправиться писать что-то путное. Вихрь мыслей и событий оставил слишком много беспорядка в её голове. Что-то определено сломал, что уже не подлежит восстановлению, что-то раскидал по местам, освободив пространство для создания порядка.       Завтра нужно будет сделать уборку в квартире.       Порядок в доме — порядок в голове.       А пока, девчонка просто сидит, созидая уже далеко не боль, а нечто иное. — Вижу, ты как-то поменялась. Новая причёска? — раздаётся где-то у ног не человеческий, но приятный голос.       Барубу встречает Паккуна как давнего друга. Ласково гладит затылок, угощает печеньем, долгое время, не замечая принесённого собачкой конверта, играет палочкой. Среди однотипных, но таких значимых дней, она томится в желании наконец-то стать лучше. Стать достойной.       И, конечно, очень скучает по тому, кому поклялась быть сильной.       Записка скупо, но многозначительно гласит: «Для куноичи Команды №4 — Хатаке Барубу».       Подставляя серьги, вложенные в конверт, синими камнями к свету заходящего солнца, девчонка улыбается.       Грядет новый день.