Узнать тебя и забыть

Они сделали это. Нашли того, с кем Элис очень хотелось поболтать. Результат получился на удивление быстрым и практически спас её мозги. Все те дни она была на нервах и занималась какими угодно делами, но только не историей Ники. Элис не хотела, чтобы личная заинтересованность мешала руководить и застилала все вокруг, поэтому по максимуму оторвала себя от расследования и поисков. Само словосочетание «личная заинтересованность» пугало её. Раньше такого не случалось. Каждый божий день вот уже несколько месяцев она приходила к такому выводу и бежала от него подальше. — Привет, Антон, — она поздоровалась с этим утырком, хотя не чувствовала ничего, кроме желания выстрелить ему прямо в голову. Удивительно, но по виду он был вылитый Хитман — лысый подтянутый обладатель чёрного костюма. Ну или прямиком из фильмов про русских злодеев. Банально и заезженно. Они взяли его почти случайно — с какой-то огромной попойки на яхте. Просто потому, что компания Комаровского слишком расслабилась за несколько месяцев, пока никто о них и не думал, и в момент облавы меньше всех повезло вот этому лысому персонажу. Хотя нет. Меньше всего ему повезло тогда, когда он оказался в одной комнате с Алексом, которого Ника пришла убивать в отель «Савой» в тот злополучный день. И до приезда Элис его уже хорошенько разделали, дав понять, какие методы работы использовались там, где начальство особенно настаивало. Теперь Антон сидел привязанным к стулу в окровавленной рубашке с подбитым глазом и тяжело и часто дышал. Очень и очень избито. И он, и вся ситуация. — О, Элис, — подняв голову, вдруг поздоровался он в ответ, заставив её удивиться. «Банально» уже не подходило. Ну что же, уже интереснее. Элис любила нестандарт — за столько лет устаёшь от обычного мордобоя, пусть не так уж и часто они просто и без изысков били морды. — Мы знакомы? — холодно поинтересовалась она. Здесь вообще было холодно, в этой импровизированной допросной. Или пыточной. Доки Темзы вообще слыли мрачноватым местечком вот уже сколько столетий. — Односторонне, — Антон достаточно мерзко улыбнулся, но её уже давно не впечатляли ужимки харизматичных убийц по найму. — А подробнее? — Элис села на стул напротив него. Иногда ей очень нравилась власть, которой она обладала. Нравилось решать, причинять боль или нет, простить или нет, верить или нет. Держать в своих руках жизнь одним лишь словом. Это было даже лучше ощущения спускового крючка под пальцем, когда сердце бьётся ровно, но адреналин в крови заставляет хотеть всего и сразу: убить, бежать, пить без удержу до утра, трахаться, как в восемнадцать. — Девка твоя рассказала, — Антон сплюнул на пол кровь, и она весьма неожиданно вынырнула из своих фантазий: нужная тема возникла быстро, слишком быстро. — Ты же понимаешь, что я жду подробностей, — не выдавая некоторой растерянности, сообщила Элис. Обычно подельники косили под слепых дураков — ничего не видел, ничего не знаю, а этот, видимо, отличался. Или помнил, что лучшая защита — нападение. — Ну конечно. Не зря же она от тебя бежала. А ведь мой босс предупреждал, что бежать некуда, — Антон рассмеялся, и никакие сломанные ребра ему не помешали. Тогда Элис встала и ударила его кулаком в лицо. Раздался хруст сломанного носа, и, удовлетворенная результатом, она уселась обратно на свой стул. Адреналин в крови подскочил до самой приятной отметки мгновенно. — Я слушаю, — спокойно заметила Элис и поправила куртку. Лучше всего было надевать кожаную — легче смыть кровь. Сколько же у неё их было, этих кожаных курток. — Да к чертовой матери, это дерьмо вообще меня не касается, — прогундосил Антон и запрокинул голову, как будто могло помочь. — Забыть она тебя хотела и контору вашу. Блондинка та. — И вы ей помогли? — Элис решила пока сосредоточиться на том, как Ника лишилась памяти, а почему, они разберутся позже. В глубине души у Элис разрасталась злость, неверие, помноженные на шипы обиды и непонимания, маленькие, но колючие. Ника не могла. Не могла даже думать уйти. Это невозможно. Она вырастила её. Она дала ей всё, что теперь Ника имела. Она сделала из неё совершенство. Вылепила по собственному образу и подобию. Ничто не изменило бы это. И благодарность, которую Элис всегда ждала и всегда получала. — Не мы, — усмехнулся Антон, как раз таки с пониманием, какого у неё, оказывается, не было все эти месяцы, а возможно, и годы. — Она сама, — заметив её недоумение, продолжил он. — Ну да. Сама напоила себя до крайности токсичным ядом, сама все забыла, сама себя выкинула черти где, — Элис постучала каблуком по бетонному полу. Разочарование в ней боролось с упрямством: как она могла верить этому недоноску, просто взять и поверить? Но зачем ему врать? Он ничего с этого не имел. А если он не врал, то да — это самое большое разочарование в её жизни. — Ты удивишься, но так и есть, — с ухмылкой согласился Антон. — Есть в тебе что-то. Сколько тебе? Шестьдесят? — он говорил с ней так, будто они были на равных, и Элис давно не испытывала настолько сильной неприязни, но пока она слушала. Потом она в полной мере научит его хорошим манерам. — Не красотка, конечно, но именно таких баб и любят молоденькие девочки. Власть в костюме. Она думала, что что-то значит для тебя, а ты видать и пиджака для неё ни разу не сняла. — Он затих, ожидая реакции, прекрасно понимая, как топорно играл у неё на нервах. С другой стороны, ничего другого ему и не оставалось. — Знаешь, у меня был курс психологии в колледже. — Не испытывай моё терпение. Ближе к делу, — Элис огляделась вокруг — чемоданчик с химикатами, набор хирургических инструментов, прочие орудия пыток. Глаза разбегались, а внутри горело все сильнее. — Ты слушаешь, но не слышишь, — философски заметил Антон. — Я уже сказал тебе: она хотела забыть тебя и все, чем вы тут занимаетесь, — он тоже оглядел тёмное и мрачное помещение. — Она просила помочь. Ну как просила — предложила сделку, — он снова усмехнулся. — Слушай, Антон, — Элис наклонилась к нему, оперевшись локтями о собственные колени. — Я очень занятой человек. Очень. Мне некогда играть в игры или смотреть спектакли. Я сейчас вколю тебе наш токсин, и ты будешь орать от боли и умолять меня послушать. Понимаешь? — ей и правда хотелось это сделать. Просто потому, что она устала и уже столько времени была не в настроении по его, в том числе, вине. И потому что злоба уже почти полностью захватила её изнутри. — Я тебе уже сказал. Это правда. Она вышла на нас. Мы были с Алексом вдвоём в том номере. Понятия не имею, как она нас нашла. Я думал, она прикончит нас на месте, — Антон перевёл дух, и она вдруг передумала: она не желала это слушать. Что бы он ни сказал, она не желала. — Она пустила пулю рядом с его ухом. Сказала, следующей не промахнется, если мы не расскажем ей про токсин. — Что её интересовало? — Элис усилием воли взяла свои желания под контроль и постаралась мыслить здраво, как всегда умела. — Побочные эффекты. Возможные последствия. Вернее, её интересовал один вполне конкретный эффект. Можно ли добиться его целенаправленно, — Антон улыбнулся, словно видя её сомнения, хотя она не сомневалась, что на лице не дрогнул ни один мускул. — Какой именно? — Элис чувствовала, как в груди поднимается плохое предчувствие, какое-то ощущение неизбежности, фатальной ошибки. С самого начала оно появилось в ней, с той самой минуты, как в то утро она выехала за Никой в неведомые ебеня. Где-то она ошиблась. Что-то она не рассчитала. Возможно, впервые. — Потеря памяти, — наконец выдал Антон с гадкой ухмылкой, с пониманием, которого у неё всё ещё не было. — Она знала о нём, наверное, ваши постарались, ей был интересен механизм. — И что вы ответили? — уже не скрывая неприязни, спросила Элис. Ей не хотелось верить, но все сводилось к одному. К тому, что она знала в глубине души с самого начала, не умом, нет, сердцем, тем самым, которого у неё никогда не было. Комок, вставший поперёк горла, поднялся выше и теперь отдавал мерзким горьким привкусом во рту. Вот так и ощущалось разочарование — писатели не врали. Ещё они говорили, это больно. Было ли ей больно? — Что эффект почти стопроцентный. Что мы так устраняем самых опасных конкурентов. Тех, кого нельзя убить. И сделать овощем тоже. Просто забыл всё, вплоть до собственного имени. Что на выведение из крови требуется всего семьдесят два часа. Обнаружить позже крайне сложно, только в случае огромного выброса адреналина. Наша лучшая разработка, — он явно был очень горд этой разработкой, и Элис едва сдерживалась, чтобы не стереть это с его лица болгаркой, не меньше. — Почему это её интересовало? — обманчиво спокойно спросила она. Она должна была спросить. Элис всегда считала себя предельно разумным человеком, но даже она сейчас искала оправдание молодой дуре, обманувшей её доверие. И от того, насколько противно ей стало от самой себя, Элис ненавидела её ещё больше. Дура тут оказалась только одна. — Не знаешь своих собственных сотрудников, Элис. Это старость или ты всегда была такой самоуверенной? — рассмеялся Антон, и тогда Элис встала и ударила его второй раз — ровно в сломанный ею же нос. Вряд ли теперь когда-нибудь восстановит. — У меня заканчивается время, — она села и постучала наманикюренным коротким ногтем по циферблату любимых часов «Женева». Конечно, уже давно все пользовались умными браслетами и часами, и у неё самой такой красовался на левой руке, но на нетрадиционной правой она носила обожаемую «Женеву» уже много-много лет. — Будешь меня так бить, я не смогу говорить, — прохрипел Антон и сплюнул огромный сгусток крови на пол. — Будешь писать, ублюдок, — прошипела Элис, осознавая, что доведена до предела. — Пока я тебе пальцы не сломаю. Кажется, у неё скакнуло давление — в ушах стоял шум. Как же она была зла. Как никогда. Развели дурака на четыре кулака. — Себе она хотела дозу. Сказала, больше мы её не увидим. И никто не увидит. Алекс её предупредил, что она может сбежать ото всех, но не от тех, кто её создал. Она сказала, это не его дело, — с трудом выдавил Антон. Кровь мешала ему говорить, как и ребра, и нос, и холод. — Зачем ей это? — непростительно тихо спросила Элис, стискивая свое колено до хруста. Действительно дура — надо бы вымещать на этом недоноске. — А вот это спроси у неё. Нам она не докладывала, — Антон улыбнулся кровавыми губами и зубами. И откуда у этих русских силенок хватает ухмыляться до последнего? И ведь работало — бесило невероятно. Давненько у неё так не чесались руки. Их стопроцентно стоило чем-то занять. Немедленно. Как и мозги. — Отличный совет. Только она ничего не помнит, — Элис встала с места, понимая, что он выдал все, о чём знал и не знал. Он уже наговорил на устранение от своих, скрывать что-то ещё не было смысла. Больше он был ей не нужен. Она пошла к двери, собираясь отдать приказ помучить его хорошенько напоследок. Избить до смерти, отравить так, чтобы скулил и под себя ходил, переломать все пальцы и конечности. А может, и все сразу. В душе у неё бушевала буря — она столько сил потратила на выяснение правды, а правда была в том, что Ника ударилась в сопли и решила потерять память. Наверное, сопли, если не хуже — в осознанное предательство и сговор. Оставалась маленькая надежда, что восстановленные записи с камер это опровергнут, но Элис уже понимала, что пора перестать себя обманывать. Никто не переиграл бы Нику, тем более эти утырки. Она сама, сама всё сделала. И притворилась невинным ангелочком. Разводила её на эмоции и какие-то дурацкие признания, портила репутацию, отнимала время, драгоценное время. — Она молодец. Пусть на время, но сбежала. И теперь доставляет тебе проблемы, бесит одним своим существованием, — засранец как будто её мысли читал. — Мы для вас всего лишь мясо, но иногда нам удаётся пожарить вас. Ляжешь с ней в койку, чтобы узнать, как она все провернула? — на одном последнем дыхании бросил ей вслед Антон, когда она уже подзывала ребят разобраться с ним за подольше. Тогда Элис достала пистолет и сделала то, что так хотела с самого начала: просто выстрелила ему в голову. Наступила тишина, наконец-то наступила тишина. Спас себя от мучений, конечно, но и хер с ним. Куда важнее было теперь добраться до того, кто заварил эту кашу. До той. Ника тем временем лежала в своей кровати. Сон не шёл. Ей было... тревожно. Она с трудом вспомнила это ощущение и название для него. Даже когда её отправили убивать с потерей памяти, она не тревожилась — просто собралась и сделала, но сейчас... Сейчас она лежала на боку и смотрела в одну точку на стене. Что-то было не так. Она чувствовала. Давно забытое ощущение опасности. Откуда оно шло? Она прислушалась к себе. Чего бы она могла так бояться? «Кого», — подсказало ей подсознание на грани между сном и явью. Кого. Её. Эту женщину. Элис. — Элис? — повторила она вслух, разом осознав, что спала, что проснулась и что дверь с грохотом открылась, а потом закрылась обратно. Элис стояла на пороге, и у неё было совершенно нечеловеческое лицо. Глаза чернели настоящими провалами и метали молнии, волосы растрепались, вся её поза говорила о том, что она... пришла убивать. Не успела Ника об этом подумать, Элис кинулась к ней — с удивительными для своего возраста скоростью и ловкостью она в два шага преодолела расстояние до кровати, прижала Нику коленом поперёк талии и сомкнула руки у неё на горле. — Никогда не смей обманывать меня, — она шипела, как змея, и её глаза сверкали так, что Ника видела их двумя огнями аэропорта в глухую ночь. Не лицо — только глаза. Или это недостаток кислорода порождал галлюцинации. — Сука. — Зачем... ты делаешь... это... Элис? — прохрипела Ника и схватилась за душащие её руки. Кажется, она уже говорила это. Когда-то. Когда-то давно. Иначе она бы не обратилась к ней на «ты». Она обращалась, уже обращалась. Она знала её. Очень хорошо знала. Даже если забыла. Стальная хватка. У Элис была стальная хватка. Никогда не упустит своего. Никогда. Ника теперь не могла даже хрипеть. Воздуха не было. И света не было. Только эти бешеные глаза. И тогда... Тогда она вдруг вспомнила. Вспомнила. — Зачем ты делаешь это, Элис? — она обратилась к этой женщине, все ещё стоявшей к ней спиной. Королевская осанка, идеальный вкус, стройная фигура, лицо, то обманчиво миловидное, то искренне волевое. Ника устала это замечать. Замечать каждую мелочь в ней, каждый жест. Элис состояла из жестов и мелочей. — Делаю что? — ледяным тоном переспросила она. Элис умела быть невероятно холодной. И жестокой. Иногда Ника думала, что ходить у неё в любимчиках было худшим наказанием. В её привязанности не проскальзывало ничего человеческого, только точный расчёт. Но привязанность... Больше Элис не привязывалась ни к кому. Даже так. — Ты слышала, что я сказала. Не молчи, — не то спросила, не то напомнила Ника. Она уже видела, что это бесполезно. Элис не собиралась и минуту думать... Даже думать. — Что ты сказала? — И как только она могла говорить без малейшей интонации? Как она могла так вытягивать руки вдоль тела, что они не выглядели напряженными и не висели плетьми? — Я сказала, что люблю тебя, Элис, — с мазохистским упорством повторила Ника. Она должна была это сделать, забить последний гвоздь в крышку собственного гроба. Наконец-то сделать выбор. — И что мне делать с этой информацией? — и ухом не повела Элис. Просто стояла и смотрела на неё. Просто... Просто... Сознание вернулось к Нике короткой вспышкой. Вернулось ледяными руками на шее. Она собралась, схватилась за них с удвоенной силой и ударила Элис коленом в живот. Со всей дури, как, наверное, мало кто бил. Элис не ожидала — охнула от перехваченного ударом дыхания, подскочила, ослабила хватку, и тогда Ника сделала глубокий вдох, приподнялась и спихнула её, шмякнула боком о кровать и забралась сверху, придавив собственным телом. В ушах звенело, и было больно, безумно больно. Так больно, что она... — Я задала тебе вопрос, Элис, — сорванным голосом прошелестела ей в лицо и... поцеловала. Прямо в упрямые тонкие губы. Элис затихла от неожиданности и от неё же открыла рот, и Ника успела скользнуть туда языком и ощутить этот вкус. Вкус власти, вкус возраста, вкус... Элис. Не больше и не меньше. Это было так хорошо, что размякла уже она, и Элис одним ударом сшибла её с кровати. Ника треснулась спиной о бетонный пол и уставилась на неё, показательно вытерев губы. Жалела ли она? Нет. Помнила один вечер из своей жизни и не жалела. На этот раз Элис не стала кидаться на неё, отчитывать, стрелять — она просто встала и вышла. Молча.