Узнать тебя и забыть

— Как ты себя чувствуешь? — Элис посмотрела на Нику спокойным средней теплоты взглядом. По крайней мере она на это надеялась — интересоваться здоровьем Ники стало какой-то новой традицией, которая Директору совсем не нравилась. Нет, она всегда следила, чтобы агенты были здоровы и целы, насколько возможно при их работе, но ни к кому она не ходила по три раза на неделе. Как только она думала, что всё налаживается, Ника обязательно преподносила ей сюрприз. Элис старалась рассчитать возможные действия человека, потерявшего память, но оказалось, это достаточно трудно, даже если на первый взгляд человек достаточно покорен. — Ничего не помню, — вторя её мыслям, Ника села на больничной кровати, а потом отвернулась. Словно в капризе или недовольстве. — Очень смешно, — фыркнула по привычке Элис, но когда Ника не посмотрела на неё в ответ, её вдруг накрыла немыслимая, почти болезненная злость. — Не дерзи мне, Ника! Совершенно нелепый, детский припадок. Просто этот её обморок и случайное воспоминание нарушили равновесие, которого Элис только удалось в себе достичь. Не один раз она собиралась вышвырнуть бесполезную теперь девку вон, забыть о ней и не решать головоломки — почему ей должно быть дело до того, как и каким местом приложилась Ника, чтобы потерять память, если нормально работать она больше не могла? Правда, именно место с большой вероятностью было известно — симпатичная белобрысая башка. А толку от этой информации? Зачем по кускам восстанавливать ей память, если у Элис есть десяток перспективных будущих агентов, которых довести до ума намного проще? И каждый раз, когда Элис уже практически решалась отправить Нику восвояси, на улицу, куда угодно, что-то вдруг заставляло её передумать. Например, стопроцентно точная стрельба по мишеням, неподвижным и движущимся, в то время, как бывший агент адрес свой не помнил. Вряд ли можно было искусственно повторить подобный эксперимент. И Элис откладывала и откладывала неизбежное расставание, а сейчас ей вдруг пришло в голову, что она сама стала частью эксперимента. Говорят, разница между психом и пациентом только в том, кто первый надел халат. Пока халат был на ней, но опасений становилось все больше и больше. — Почему вы злитесь на меня? — Ника наконец повернулась в её сторону и скрестила руки на груди. — Это была ваша идея. Я сделала то, что вы хотели, — раньше казалось, из них двоих Элис обладала большей невозмутимостью, но теперь Ника как будто примеряла роль Будды. — Я не хотела, чтобы ты стреляла в человека посреди бела дня на глазах у всех! — Элис хлопнула ладонью по металлической спинке кровати — непроизвольно, от досады и ярости. — На ваших глазах, — поправила Ника совершенно спокойно. — Зачем вы туда пришли? Не верили, что я смогу это сделать, — она укоризненно покачала головой. Наверное, стоило радоваться — у агента должны были быть амбиции, уверенность в своих силах, здоровая злость в ответ на сомнения в них. Она могла бы понять обиду Ники, но вот так... Просто пристрелить человека, не оглядываясь на последствия. Это было как раз совсем непрофессионально. — Я должна была посмотреть. Увидеть, — это было правдой: ей требовалось увидеть, убедиться, понять. — Мы следили за тобой со всех сторон. Это было практически не по-настоящему, симуляция, — да, рядом она держала несколько агентов на подхвате, контролировала все камеры, весь персонал кафе, но даже так Ника сумела её удивить. Она всегда действовала нестандартно, за что Элис и ценила её, а сейчас готова была убить. — Умер он вполне по-настоящему, — Ника равнодушно пожала плечами и вдруг добавила уже не так равнодушно: — Вы хотели, чтобы я не разочаровала вас и чтобы я вспомнила. Я сделала и то, и другое. Тогда почему вы снова недовольны? — удивительно, но даже когда Ника говорила обвинительные по сути своей вещи, она делала это совершенно спокойным и холодным голосом, как будто это шло только от разума, логического понимания, а эмоции закрылись в ней навсегда. Не так уж и плохо для агента, но слишком неправдоподобно для человека. Агент в любом случае всегда оставался человеком. У каждого человека была слабость. И все больше людей убеждало Элис, что слабостью Ники являлась она сама, совершенно неожиданно, хоть сотню раз логично. Да, признаки были, но они словно исходили от пустой оболочки, не от человека — сердце механически стучало быстрее, голова работала лучше, навыки автоматически возвращались, и круг замыкался абсурдом: человеческая слабость шла от робота. — Я не недовольна. Это не то слово. Я не знаю, что с тобой делать, — Элис нахмурилась: не любила она логические цепочки без ответа, особенно длинные и непростые. Как не любила и проявления чувств, каких бы то ни было. Особенно от себя. — Почему вы не ответите мне, что сказали тогда? — неожиданно спросила Ника, и теперь сердце Элис автоматически застучало быстрее. Было ли что-то в том коротком эпизоде из их общей памяти? Что-то особенное? Что-то, что причиняло бы Элис боль, неудобство, обиду, вызывало бы страх или злость? Что-то, что заставляло бы молчать сейчас? Нет. Там не было ничего. Элис искренне считала так. Ника не помнила, что именно сказала, но помнила, что что-то, да говорила. Ничего существенно важного. Ничего. И Элис ответила так, как и должна была ответить. «Мы знаем друг друга много лет, Ника. То, о чём ты говоришь, неудивительно. Учитель и ученик. Постоянный стресс. Человеческая психика. Профдеформация. Не думаю, что мне нужно подбирать ещё какие-то слова, ты сама все прекрасно понимаешь. Но если это имеет какое-то значение сейчас, просто выполни задание». Примерно так. Ника тогда лишь кивнула в ответ и ушла. Ничего особенного. Но это был последний раз, когда она видела Нику. Ту самую. Не тень без памяти. Поэтому Элис не хотела отвечать ей сейчас. Только поэтому, конечно. — Почему ты не вспомнишь? — заметив, что Ника все так же вопросительно смотрит на неё, не очень по-доброму предложила Элис. — А вы хотели бы? — снова спросила Ника. Элис захотелось закричать: «Сколько можно задавать мне вопросы?! Сколько можно отвечать вопросом на вопрос?! Сколько можно делать все с оглядкой на моё мнение?! Хватит этого цирка! Покажи мне себя настоящую!» Проблема заключать в том, что когда Ника показывала себя настоящую, Элис совсем не радовалась, а едва не скатывалась в позорный припадок и уже, кажется, заработала нервный тик. Она подобрала Нику, едва той исполнилось восемнадцать, почти подросток, но и тогда она не доставала её так. — Конечно, — тем не менее без раздумий ответила Элис. Пусть вспоминает. Пусть всё вспоминает. — Вы лжете, — просто сказала Ника, и снова этот тон без обиды, злобы и вообще всего. — Сядьте и дотроньтесь до меня, — вдруг добавила она, погладила ладонью место рядом с собой и посмотрела на Элис выжидающе, словно бросая вызов, словно это Элис здесь проходила проверки. Давно Директор не испытывала такого ступора. Она почти пожалела, что ответила тогда так, как ответила. Вернее, не ответила. Не ответила, когда от неё хотели именно ответа. Ничего этого не случилось бы, не было бы всего этого бреда, всех этих вопросов. И ответов без ответа. Но она все сделала правильно. Нике просто требовался тогда отдых, и она собиралась дать его, сразу после задания. У агентов случается выгорание, однако это не значило, что в каждом таком случае ей следовало позволять им вешаться ей на шею. — Я уже сказала: не смей дерзить мне, — наверное, в её собственном голосе никогда не было столько льда. Элис бросила на агента последний недовольный взгляд и вышла из палаты их медцентра. Закрыв дверь, она немедленно оставила все свои прежние мысли за ней. Уж это она умела. Навстречу ей уже спешил Питер. — Директор, у меня есть новости, — без предисловий он открыл какие-то свои папки, но ей некогда было их смотреть. — Мы кое-что узнали насчёт памяти Ники, — добавил он, явно разочарованный отсутствием её внимания. Лишние мысли Элис убрала, но сил ей это не особенно прибавило. Может, хоть хорошие новости поднимут её боевой дух. — Наконец-то. Скажи мне, что мы решили эту задачу, — Элис уже почти не верила, что им удастся разобраться с причинами этой странной амнезии. Протоколы лечения менялись, все записи изучались, но они знали только «после», а «до» и «почему» по-прежнему ускользали. — Не совсем, — ответил Питер, и она разочарованно вздохнула. Хорошо, что она ещё удерживалась от подзатыльников подчиненным. Ника постоянно доводила её терпение до крайней точки. Хотя она заслуживала чего похуже, чем подзатыльник. — Но на этом задании, которое вы организовали, когда ей стало плохо, среагировали датчики, вживленные в её организм, — Питер победно посмотрел на неё. — Они показали воздействие толуола. Что-то очень серьёзное, иначе оно бы уже вывелось из организма навсегда. — Поправь меня, разве тот токсин, из-за которого мы отправляли её убить Новацкого, был не на основе толуола? Какая-то токсичная гадость, маскируемая под клей, — Элис даже остановилась, осознав, что всё снова оказывалось сложнее, чем она думала. Яды всегда получали первый уровень опасности, поскольку никто не знал, не попадёт ли такая дрянь куда-нибудь в Букингемский дворец или нью-йоркское метро. После химических атак в метро Токио и писем с сибирской язвой мир ещё долго приходил в себя и до сих пор опасался повторения. — Именно так, — согласился Питер и усиленно закивал головой. — В восточной Европе знают в этом толк. Если бы вы не отправили её на задание, если бы не пошли сами и она не среагировала на вас, возможно, мы бы никогда не нашли следов, — он говорил с таким умным и пафосным видом, что, несмотря на его правоту, Элис захотелось посоветовать ему уняться и найти зрителей попроще. — Мне нужен кто-нибудь из той компании. Желательно из тех, кто был на месте, — с одной стороны, Директор ощущала расстройство от того, что история затягивалась, а с другой, странную радость от того, что все ближе подбиралась к разгадке. — Это будет непросто, — Питер как будто упал духом. И правда, они долго выходили на этих мерзавцев, и все их дела были настолько грязными, что официальные службы сразу перекинули расследование на них, частную компанию, не имевшую ограничений в методах. И если получилось один раз, получится и во второй. — Так начните прямо сейчас, — посоветовала Элис и посмотрела на свои туфли с острыми носами и маленькими бантиками на них. Туфли были на ней в тот день, когда прежняя Ника исчезла. И сегодняшняя Ника их не узнала.