Не знаю, смогу ли полюбить тебя...

Они оказались наедине, не вымолвив при этом ни слова. Друг другу, конечно. Император все так же раздавал приказы, а княжна уверяла своего рыцаря, что с ней все будет в порядке. И теперь дверь за ними закрыта. И они стоят, смотрят друг на друга, понимая, что время сделало из них почти что зеркала. Тонкие, какие под силу сделать только самому времени. У них одинаковые черты. Нос. Скулы. Глаза разные. — Cead, Luned. — Cead… Haul. Эмгыр завел руки за спину, потому что император даже дочери не может позволить увидеть, как он выкручивает себе пальцы от волнения. Цири это забытое слово говорит медленно, растягивая, пытаясь осознать все, что чувствует. Она ненавидит Эмгыра. За смерть матери, за годы разлуки, за то, что пытался с ней сделать. Она любит своего отца, просто потому что он ее отец, и больше ничего не нужно. Время тянется между ними, хотя впору бы и остановить. За высоким окном собираются первые утренние сумерки, небо стало немного светлее, предвещая скорый приход солнца. — Ты выглядела очень счастливой рядом с этим рыцарем. — Ты сохранил ему жизнь. — За то, что он спас твою. Цири посмотрела императору в глаза, и ее взгляд упал на него неподъёмным грузом вины. — Ты оставил меня. — Я жалел об этом с той самой минуты, когда ушел. Но ты была с теми, кого любила. Эмгыр вспомнил свой разговор с Геральтом. Вспомнил свою зависть к ведьмаку, когда понял, что он стал для его дочери отцом. Что между ними двумя, Цирилла бы выбрала Gwynbleidd. И была бы права, наверное. — Тебя я когда-то тоже любила… отец. Император Нильфгаарда вздрогнул. Его каменное сердце треснуло, и часто забилось, превращаясь в сплошную кровавую рану. — Ты же должен был это помнить. Ты должен был… У княжны голос сорвался. Слезы собрались в глазах, готовые вот-вот упасть и политься по щекам, по уродливому шраму. — Скажи, неужели ты бы смог сделать то, ради чего тогда хотел забрать меня? — Ты ответ знаешь и так. Я не смог. — Но ты смог найти другую, и назвать ее моим именем. — Это… — Он чувствовал жгучее желание оправдаться. — Интересы империи. — Как и мама? Мама. Цири почувствовала как покатились по лицу слезы, потому что это слово было самым тяжелым из всех, что она могла произнести вслух. Она называла так Йенифер, но боли в этом не было. Ведь к чародейке она всегда могла вернуться. Ощутить ее прикосновения, услышать голос. Ее же истинная мать покоилась на дне бездны, не имея могилы, а единственный человек, что по-настоящему помнил ее, стоял здесь, в этой комнате. Эмгыр смотрел как плачет его дочь. Как плачет девочка, которую он когда-то впервые взял на руки, и поклялся защищать. Тело сковывал холодный ужас. Неужели он действительно мог… Эмгыр медленно подошел к Цири, впервые за много лет обнимая свою дочь. Свою дочь. — Нет, — шептал он, гладя волосы, что достались ей от матери. — Нет. Цири рыдала. Какой-то месяц назад не смогла бы и слезы из себя выдавить. А теперь рыдала. Все Кагыр и его любовь. Она стала… вот такой. Обнимала отца, как когда-то, во времена долгих летних гроз, когда еще боялась грома. Эмгыр помнил то время. Время, когда интересы империи были еще только беспокоящими по ночам призраками. Когда ему еще не явился проклятый колдун, поселив в голове мысль, отравившую всю жизнь ядом на многие годы. Теперь яд выходил из него с горячими слезами. Они, эти слезы, поднимались в нем давно. Пожалуй, с той самой весны, с того самого дня, когда он решил судьбу девушки, имени которой не знал по сей день. Он тогда и свою судьбу решил. — Я хочу быть твоим отцом. Каждый день и каждую минуту. — Эмгыр целовал Цири в макушку, не размыкая объятий. — Хочу чтобы ты была моим наследием. Чтобы моя империя стала твоей. Княжна застыла, и, вопреки всему, подумала только о Кагыре. О рыцаре, что, несомненно, ждал у самой двери, готовый защищать ее даже от своего императора. Она вдруг увидела себя в наряде, таком же, как и отец. С короной. На троне. И рядом со своим рыцарем. Картина была красивой. Приятно отдавалась в той части души, где жило тщеславие и желание власти. Да, красивая картина. Но нет в ней ни пьянящего веселья кметского праздника, ни ривийского черешневого пива, ни остановленного среди лесной чащи времени. Отстранившись, Цири качнула головой. Мягко улыбнулась, пытаясь найти слова. Вспомнила о еще одном человеке. Важном, наверное. — Ведь не может быть двух Цирилл. Эмгыр улыбнулся тоже. — Если ты согласна, это останется на моей совести. Как и все последствия. Я отвечу как и должен, и перед тобой, и перед… ней. Княжна знала, он говорит серьезно. Знала и то, что это слово он сдержит и сделает все, что должен. Чего бы это не стоило. Ведь он Эмгыр вар Эмрейс. Но все Кагыр со своей любовью. Она теперь слышит как говорит ее отец. Она глаза его видит. Улыбается, крепко его обнимая. А отстранившись, с мудростью владычицы миров говорит: — Ты счастлив с ней, да? Как и я с моим рыцарем. Хриплым, внезапно севшим голосов, император отвечает: — Да. Неосознанно, Цири играет пальцами с изумрудным перстнем на руке Эмгыра. Он не замечает. Смотрит в глаза дочери и слышит самый страшный для себя вопрос: — Разве империя этого стоит? Эмгыр не отвечает, потому что даже после стольких прожитых лет ответа не знает. Своего ответа. Но его дочери ответ — в самом вопросе. Он этот ответ принимает, и вопреки чувству, что отпускает ее навеки, чувствует наконец, что она рядом. В окна бьет рассветное солнце и они еще долго говорят о чём-то, для империи и истории совершенно неважном. Уже взявшись за ручку двери, Эмгыр спрашивает только: — Ты останешься здесь? — Не знаю. — Цири сдвинула плечами, впервые, наверное, задумавшись об этом. — Жизнь покажет. — Но мы ведь еще увидимся? — Конечно, отец. Император улыбается, становится похожим на давно погибшего в бездне принца. И открывает наконец дверь, за которой их ждут.