И душа — горе

Горе началось с горы. Та гора на мне — надгробием. © Се Лянь не заметил, как перенес лошадку и листы в хижину. Он ждал Хуа Чэна, грея руки о жаровню, равнодушно отмечая, что ладони и не думают теплеть. Кровь замедляла свой ход по венам. Что же… Они получили ответ хотя бы на вопрос, почему Хуа Чэн так легко может пересекать границу. И почему сережка горела как раскаленная. Хуа Чэна тянуло к месту, где он родился, и которое, видимо, успело оставить ядовитый корень глубоко внутри. — Благодарю тебя за то, что показала мне это. Он видел ее как наяву — женщину с грустным лицом и обожженными руками. Обагренные в крови и пламени серьги, нож, вырезающий деревянные фигурки, и раскачивающуюся на виселице петлю. Теперь Се Лянь чувствовал… опустошение, его словно загасили до маленького, но все еще изо всех сил цепляющегося за жизнь огонька внутри. Нет. Нельзя вот так ничего не делать, уже одно то, что они узнали — большой шаг вперед. Но даже если больше ничего не получится… Он доведет дело до конца. — Гэгэ, — Хуа Чэн появился на пороге, и лицо его при виде Се Ляня озарилось улыбкой, которая медленно поблекла. — Я, — Се Лянь не знал, как начать разговор, поэтому закрыл рот и молча протянул записи. Хуа Чэн пробежался взглядом по листам быстро-быстро, но вдруг зацепился за что-то (должно быть, тот самый момент!), он нахмурился и перечитал еще и еще, будто опасаясь, что в первые разы понял не так и где-то ошибся. Наступившая тишина казалось мертвее горы. — Это много объясняет. Он провел ладонью по грубо обработанному дереву на голове лошадки и несильно качнул. Раз-два. Раз-два. Она перекатывалась из стороны в сторону, и сейчас это был единственный звук, разрезающий вязкую тишину. Как раскачивалась петля на виселице. Се Лянь не решался ничего сказать, давая время осмыслить и обдумать. Хуа Чэн казался спокойным, но какая же буря, должно быть, бушевала внутри него. Раскачивалась лошадка. Раз-два. Из стороны в сторону. Она тоже ожидала принятия решения. Хуа Чэн медленно поднес руку к сережке и резким движением выдернул ее из уха. А потом повернулся к Се Ляню, улыбаясь торжествующе: — Теперь гэгэ сможет уйти. Се Лянь поднял на него непонимающий взгляд, смысл сказанного доходил до него болезненно медленно, поднимался из омута и тумана. Хуа Чэн стоял с протянутой рукой: — Бери и уходи. — А… а как же Сань Лан? У них одна сережка на двоих. Мать Хуа Чэна не расписывала подробно, как это работает, но вряд ли этой горы сможет сойти больше одного человека. Но даже если они и попробуют уйти вместе… — Я останусь здесь. Рожденный на горе останется здесь же умирать. Впрочем, что есть смерть для демона? Но как же… Се Лянь покачал головой, а потом поднял взгляд и повторил, утверждая словами свое решение: — Нет. Я не пойду. Даже если заклятая сережка сработает, даже если… Се Лянь напитался этой горой, он провел здесь достаточно времени для того, чтобы огонь запомнил вкус его жизненной энергии и привык к нему. Уже слишком поздно. Да и как он может уйти? Даже на миг допустить эту мысль невозможно! — Идем, гэгэ! — Хуа Чэн взял его за руку, осторожно, но уверенно. — Гэгэ не травил себя мертвой едой, еще не может быть слишком поздно. Гэгэ отсюда выйдет! — Но я не хочу. Против воли перед его глазами мелькали картинки — он уже видел это во снах. Не тем, где он невольно встречал былых хранителей. Тех, которые были посвящены ему с Хуа Чэном. Как они могли бы жить и любить. Взяться за руки и спуститься вдвоем, чтобы никогда больше не расставаться. Се Лянь мог бы еще столько сделать для своей страны, для мира, для человечества. Ему бы еще жить и жить, как жаль, что время безвозвратно уходит и облетает пеплом, чтобы осесть навечно в этой горе. Хуа Чэн смотрел с отчаянием и продолжал сжимать в ладони сережку. Сережка ничего для него не поменяла. Се Лянь не ушел бы раньше, если бы имел такую возможность. Подобно птице, сидящей перед открытой клеткой, но не потому что он боялся открывшегося вдруг мира. Нет. Просто сейчас от него зависит так много жизней. Что будет, если он уйдет? Пламя, не получившее подпитки, угаснет, и люди в его стране начнут умирать от поветрия ликов. Се Лянь никогда не пойдет на это. — Я остаюсь, — он аккуратно вывернул руку из захвата и отступил назад. — Гэгэ! — Хуа Чэн склонился ниже, еще чуть-чуть и упадет перед Се Лянем на колени, умоляя. Отчаянный, болезненный взгляд. — Что этот побег будет значить для меня? Он ведь вмиг обесценит всю жертву, что приносили хранители много лет. — Ты говорил, что никакая жизнь не стоит всех остальных, но ты ошибаешься. Для меня гэгэ — самое важное, что когда-либо существовало. Се Лянь подавился отскочившим в горло комком и закрыл глаза. Если бы он мог рассыпаться пеплом прямо сейчас, разлететься миллионом пылинок. Лишь бы не видеть боли, зная, что сейчас это он сам ее причиняет своими словами. — Я не жалею. Бери сережку и уходи. Даже теперь, задыхаясь от невысказанных чувств, он не жалел. Эта любовь была испытанием и бесценным даром одновременно. Се Ляню повезло узнать ее. Хуа Чэн все еще смотрел на него, но опустил руки, признавая свое бессилие, принимая поражение в заведомо бессмысленном споре. Се Лянь знал, что он мог бы вывести его силой, тем более сейчас, когда гора выпивала все больше и больше с каждым днем, но также Се Лянь знал, что он не будет этого делать. — Мне не следовало ждать иного ответа. Все, что я узнал о гэгэ за это время… — их разговоры и смех, вопросы о цене и стоимости жизней. Хуа Чэн не договорил, но им, кажется, слова уже и не требовались. Если Се Лянь сейчас заплачет, уронит хотя бы одну слезу, он ведь никуда не уйдет, останется здесь, тем самым лишь продлевая эту муку. Их несбывшееся мимолетное счастье. — Я люблю тебя. Больше всего существующего на земле и небесах. И отдам, все, чтобы тебя спасти. Если гэгэ не нравится этот способ… Я найду другой. Пусть только гэгэ подождет еще немного. И Хуа Чэн бросился прочь, Се Ляню оставалось лишь провожать его долгим взгядом. Он знал, что тот на самом деле будет пытаться снова и снова, и перевернет весь мир, но этого не понадобится. Хуа Чэн ушел, и Се Лянь наполовину перестал существовать, находясь между землей и небом одновременно, застряв на границе небытия. Наверное, как-то так себя чувствуют неприкаянные души тех, у кого не осталось родных и близких, которые могли бы обеспечить им достойное прощание и похороны. Где-то внутри пульсировала боль, но Се Лянь отметил это с поразительным равнодушием. Пусть болит. Он чувствовал, что развязка близка. Нет. Сейчас он это знал. Хуа Чэн ушел, и наблюдатель теперь даже не пытался скрыть свое присутствие. Се Лянь подхватил давно ненужный меч, выскочил на дорогу, ведущую к костру, остановился и спросил в пустоту, громко и требовательно: — Выходи, я знаю, что ты здесь. У меня есть вопрос. Зачем ты устроил поветрие? Ты ведь был героем, так зачем? Цзюнь У… Имя, вычеркнутое на самой верхушке каменной стелы. Он мог бы догадаться и раньше, но прочитанное и подсмотренное, принесенное Хуа Чэном из мира живых, сложилось в единое полотно только сейчас. Се Лянь сам себя мог бы отругать за недогадливость, если бы не был настолько опустошен. Сначала подул ветер. Не тот, что доносил до Се Ляня осколки душ предыдущих хранителей. Тот самый, что приходил и бурей и издевался, сорвав крышу, в насмешку гасил священный огонь, вырывал из рук записи. Он сразу почувствовал тень за спиной, которая становилась все осязаемее и осязаемее, пока на плечо не легла тяжелая рука. — У меня тоже есть для тебя вопрос, Сяньлэ. Се Лянь обернулся. У Цзюнь У было красивое лицо, наверное когда-то оно так и светилось отвагой и добротой. Но сейчас оно было мертвенно-серым, в уголках губ отчетливо прорезались трещинки, а тяжелый взгляд заставлял задыхаться. — Впрочем, у нас есть время. Теперь, когда твой демон убрался. Се Лянь сжал рукоять меча до боли, но чужая рука твердо и сильно стискивала плечо и вела его в сторону стелы и огня. Он позволил себя увести, оцепенение никак не желало уходить, а сопротивляться сейчас не было смысла — Цзюнь У явно горел желанием поделиться и наконец-то дать ответы на вопросы. Нужно будет подгадать момент… — Я расскажу правдивую версию легенды, которую ты слышал. Она, правда, еще никому из твоих предшественников не понравилась. Прекрасные были беседы, особенно, когда они с мольбой и слезами сгорали и рассыпались пеплом. Он выходит к каждому? В момент, когда силы покидали, и оставалось только отчаяние. Он приходил упиваться. — С одной не успел — удавилась и качалась себе в петле. Жаль, — он цокнул языком пренебрежительно. И вдруг стиснул плечо сильнее. — Больно? Вряд ли это был тот самый вопрос, который подготовил для него Цзюнь У, но Се Лянь сжал зубы и процедил: — Нет. — Врешь. Они подошли к стеле, Цзюнь У хлопнул по ней ладонью, и та задрожала. Зато он наконец-то отпустил плечо Се Ляня, и тот сделал шаг назад. — Некоторым судьбой написано совершить нечто великое. Как легендарным героям, мне, и тебе, Сяньлэ. Не мотай головой, мне лучше знать. Его ничуть не беспокоил меч в руке Се Ляня, словно того и не было. Словно у Се Ляня нет ни единого шанса этот меч применить. — И я сражался. Упорно сражался за людей, и казалось, они меня любили. Только когда подаешь большие надежды, постепенно начинаешь хотеть большего. Разве не так, Сяньлэ? Разве ты сам не для этого здесь? Назвав себя спасителем, требуются тебе те, кого нужно спасать. Но кого? Глупых невежественных крестьян? Этих их жестоких чумазых детей, они ничуть не лучше диких зверей, даже к земле жмутся так же. Слишком мелко, подобные умирают каждый день, одна спасенная жизнь не имеет никакой ценности. Великому герою, чтобы войти в легенды, нужен достойный подвиг. Развязать войну и победить в ней? Разбудить ужасное чудовище и уничтожить его? «Например, спасти страну от мора». — Создать болезнь. Они с самого начала были правы. Такой ужас не мог появиться сам по себе. У всего есть причина и источник. На этот источник Се Лянь сейчас и смотрел. Тот самый второй хозяин поветрия, ставший единственным его повелителем после гибели демона.  — И я же ее остановил. Думаешь, кто-то из этих людишек был благодарен? Они хоронили своих мертвецов и устроили праздник. Они помнили и несли хвалу совсем недолго. А кто им подарил этот покой? Кто победил мор? Неблагодарные твари, — он выплюнул эти слова Се Ляню в лицо, и ударил по стеле кулаком. С грохотом та начала рушиться и рассыпалась на множество камней, хороня под собой имена тех, кто не пожалел своей жизни. Цзюнь У улыбнулся своим мыслям, неприятно и безумно. — Нужно было, чтобы они не забывали. — Болезнь вернулась, — старая история, легенда, передающаяся из поколение в поколение оказалось совсем иной на деле. Никакого храброго подвига и героического самопожертвования. Ложь. Лишь уязвленное самолюбие и ненависть. — Я вернулся вместе с болезнью. Моя смерть не стоила ничего, так к чему было умирать за них? Сколько же силы таится в безграничной ненависти, Сяньлэ, думаю, ты смог бы меня понять. Душа, затаившая зло не на обидчика, а на все человечество. Накопившаяся сил и вернувшаяся для того, чтобы нести смерть. — Им вновь пришлось вспомнить о цене благополучия и спокойствия. Стало даже забавно посмотреть, найдутся ли глупцы, решившие повторить подвиг. Знающие, что отдают жизнь за всеобщее спасение. — И они нашлись. Се Лянь вскинул руку с мечом и замахнулся. Он даже здесь, на горе, не прекращал тренировок и теперь почувствовал, что, наконец, накопил сил для сокрушительного удара, но Цзюнь У просто перехватил его запястье и надавил. Боль пронзила каждую клеточку тела, и ладонь разжалась. Се Лянь охнул и пошатнулся. — И в них не было ничего сильного. Ничего героического. Они тешили собственное самолюбие, мнили себя важными. Считали что делают благое дело. Глупцы! Он хохотал, раскрыв широко рот, который больше не походил на человеческий, напоминая пасть кровожадной твари. — А эти люди внизу? Торжественно провожали своих героев на смерть, чтобы на следующий же день вздохнуть с облегчением и зажить дальше. Вот они — люди. Творящие дурное, забывающие все хорошее. Достойны ли они спасения? — Каждый достоин спасения, — Се Лянь быстро опустил взгляд вниз, прикидывая успеет ли наклониться за мечом, но Цзюнь У с усмешкой отшвырнул его подальше. — У этих прекрасных хранителей было много времени передумать. Представить, на что можно было потратить отмерянные годы. Я показал всем им, что они пришли сюда напрасно. Эта жертва никому не нужна и стоила жизни только им самим. О, под самый конец они так хотели жить, Сяньлэ! Как сладко было наблюдать за тем, как приходило осознание в их головы! Кстати о головах, кто-то даже разбивал их о барьер, пытаясь прорваться наружу. Обезумевшие от того, что за свои благие намерения лишь обречены на вечные скитания. Хотелось, чтобы он замолчал уже наконец, но против воли Се Лянь слушал. Историю, частью которой стал. Историю смерти, пытающейся торжествовать над жизнью. Цзюнь У подошел совсем близко и аккуратно, почти ласково, заправил Се Ляню за ухо прядь волос. — Ты ведь понял, Сяньлэ? Никто не покинет эту гору. Только одна смогла меня перехитрить, кто же знал, что глупая затея с сережкой ей удастся. Се Лянь, затаив дыхание, медленно кивнул. Казалось, Цзюнь У начал успокаиваться. Он говорил размеренно — учитель, дающий урок драгоценному ученику. — Одни догадывались сами, другим требовалось подсказать. Но о цене рано или поздно начинают думать все. Он передразнил, скривив губы: — Почему именно я? Ведь еще жить и жить. О, я видел и слышал все, я питался этими сожалениями. Они очень сладкие, Сяньлэ. Злобы, ярости и обиды скопилось настолько много, что они смогли переродить его в это страшное и могущественное (казалось, он не затратил сил вообще на то, чтобы отшвырнуть подальше меч Се Ляня) существо, питающееся отчаянием хранителей, пришедших сюда. Заставляя сожалеть о своей судьбе, сводя с ума. Навевая сны. — Последняя… разочарование. Упрямая дура, которая так ничего и не поняла. Отказалась сожалеть. Глаза Цзюнь У горели яростью, он снова вышел из себя. При мысли о его предшественнице? Се Лянь не стал тратить время зря и метнулся в сторону клинка, в самый последний момент сумел завладеть им, и молниеносно нанес удар. Лезвие скользнуло по запястью Цзюнь У, но, кажется, не причинило совершенно никакого вреда. Он злобно рассмеялся и схватил лезвие ладонями. Се Лянь рванул клинок на себя, но сталь вдруг задрожала, а потом… рассыпалась серой пылью. «Как тот цветок», — вспомнил Се Лянь. — Она все равно умерла, дотлев, — Цзюнь У продолжал, словно не было этой имитации поединка, оно просто не стоило его внимания, — Другого исхода нет. И вот мы подошли к моему вопросу тебе, Сяньлэ. Се Лянь перевел дыхание. Ничего еще не пропало, есть шанс и без меча что-то сделать. Глупо было даже думать, что этого… демона? воплощение болезни? можно победить так просто, даже сильным духовным оружием. — Ты сожалеешь? Можешь не пытаться соврать, эта гора чувствует все. И я сразу пойму, если ты будешь неискреннен. Се Лянь думал о тех, кто был здесь до него. Кто умирал от одиночества и боли, страха и сомнений. Об этой пытке, длящейся годами. Се Лянь ведь действительно узнал их всех. Через записи, путаные, прерывистые, спокойные и излишне эмоциональные. Он узнал их в осколках снов и видений. Узнал в пепле, оседающим на языке. Он узнал то, чего не познал бы, оставаясь принцем. Он никогда не узнал бы Хуа Чэна и не полюбил его. За это он был горе благодарен. Все сомнения опали, как шелуха, и унеслись прочь. Ему и до этого было, за что сражаться, но сейчас он уверен в своем решении как никогда. — Я не жалею, — отчеканил Се Лянь твердо, и вылетевшие эти слова входили в Цзюнь У отточенными лезвиями заместо потерянного клинка и причиняли боль. Но он снова рассмеялся, дико и зло, и смех его раздвался громом в ушах Се Ляня. Голову пронзила боль, колени подогнулись, и он невольно обхватил себя руками, содрогаясь. Еще немного, и кровь из ушей хлынет потоком. — И то, что ты сводил хранителей с ума, не меняет того, что они в итоге совершили. Никак не обесценивает! Но Се Лянь выпрямился и встал. — Ты читал их записи! И видел, какие они жалкие! Просто люди. Которые любят и ненавидят, обманывают и раскаиваются, спасают и губят. Слабые и безгранично сильные одновременно. — И каждый раз кто-то из них поднимался в гору. — Ты поднялся сюда, потому что никто больше не захотел. Се Лянь замотал головой в отчаянном отрицании. Он неправ, он не может быть прав. Он просто выворачивает истину так, что она превращается в гнусную ложь. — Но я ведь здесь. — Твоя душа никогда не вступит в круг перерождения, никогда не пересечет реки жизни. Он уже понял это и внутренне принял.  — Подумай. Подумай как следует и реши, стоят ли их жизни твоей души. Они ведь забыли о тебе в тот миг, когда погасли праздничные фонари. Счастливых похорон Его Высочеству! — Мне все равно. — А твой демон? Как он хотел тебя спасти. Признай, любовь лишь добавляет сомнений. «Замолчи уже, просто замолчи!» Се Лянь зло сверкнул глазами, но все же спросил: — Это ведь ты его ударил? Хуа Чэн, израненный лежал у самой границы, где его и нашел Се Лянь. — Нужно было добить, но ты уже спускался к ручью, и я не успел. А потом подумал, почему бы не дать тебе еще одно испытание? Испытания любовью всегда самые интересные из всех. Понравились сны? Хуа Чэн… Воспоминания болью отозвались в груди. То, чем все это в итоге закончилось. Отчаянный, умоляющий взгляд. Но любовь, если она настоящая и искренняя, не может ослабить. Их всех на эту гору вела любовь. Любовь и вера. — Я не жалею. Как еще один, попавший в цель, удар. — Ты так ничего и не понял. Тогда смотри, как пламя угасает и знай — уже сейчас на улицах твоего города падают люди, пораженные поветрием. Цзюнь У взмахнул рукой — и белый огонь начал уменьшаться на глазах.

***

Его подчиненные перерыли библиотеки, совершили атаки на архивы и тайно пролезали во дворцы в поисках нужного свитка. Они не спрашивали (их дело молча выполнять приказы), зачем это нужно Хуа Чэну, а он все требовал и требовал. Он сорвался на одном из демонов, отсекая ему руки, и не зная, куда деваться от бессильной ярости. Нет, не на Се Ляня, он не смог бы, наверное, никогда на него разозлиться. С ним развеивалось все темное, приглушалась боль, преследующая с детства. Он обязательно вернется, когда найдет способ спасти всех, если гэгэ этого хочет… Больше всего на свете Хуа Чэн ненавидел самого себя. Последний свиток из сотен остальных, бесполезных. И самый старый. Хуа Чэн развернул его, отойдя в тень навеса над одной из лавки. Ему не хотелось уходить далеко от горы, поэтому он не вернулся к себе, а смешался с толпой в городе. Это была старая, полузабытая легенда. О прекрасном и сияющем герое Цзюнь У, остановившим внезапно возникшее поветрие ликов, зажегшим первый очистительный огонь. И что-то в этой истории не складывалось. В подобных легендах всегда называют злодея, враг должен быть устрашающ и отвратителен, но… Здесь был только герой, по всем законам добродетельный и смелый, что аж на зубах скрипело. Пожертвовавший всей своей жизненной энергией, чтобы победить мор. И ни единого слова о происхождении поветрия ликов. Если только… Ударившее в голове озарение перекрыл пронзительный крик. Женщина с корзинкой продуктов отшатнулась и указала пальцем на свою спутницу. А у той на лице начинали проступать кричащие… — Поветрие ликов! — Поветрие! Люди забегали в панике, закричали, и один единственный вопрос взлетел над рынком: — Что с огнем? Хуа Чэн вскинул взгляд вверх на заклятую гору. Дым, тонкой полоской тянущейся к небу, исчез.

***

Из носа текла кровь. Медленно, как из той раны, что Се Лянь нанес себе лезвием меча. Сам он не видел уже почти ничего за алой дымкой пред глазами. Но он продолжал кормить огонь. Сколько бы ни тушил пламя Цзюнь У, Се Лянь зажжет его снова. — Чем больше стараешься, тем больше сил тратишь. На сколько тебя хватит? Се Лянь упрямо сжал зубы и сунул руку еще дальше. Пламя взметнулось вверх в подобии причудливого танца. — Я сейчас сильнее, чем ты можешь себе представить. Можешь сколько угодно зажигать пламя, но оно не спасет их, если я этого захочу. «Он врет», — вдруг понял Се Лянь. У Цзюнь У нет власти над пламенем, которое много лет питалось жизненной энергией других. А еще… Предыдущая хранительница не жалела. Цзюнь У сам бросил это в своем безумном порыве, выплюнул злобные слова в лицо Се Ляню, ненавидя его предшественницу за эту силу. Она не пожалела отдать жизнь и посмертие за людей, которые никогда не оценят эту жертву в полной мере. Она не пожалела и смогла ослабить его. В самом конце своей жизни, она нашла источник болезни, но уже была не в силах что-либо сделать. Но мог Се Лянь. Потому что это того действительно стоит. И тогда Се Лянь, собирая внутри себя остатки сил, вцепился в руку Цзюнь У и, сделав резкий рывок, рухнул в пламя, утягивая за собой. Они падали. Тот, кто начал мор, и тот, кому суждено его закончить. Жаром опалило легкие и вырвало пораженный возглас. Кто это кричал? Он или Цзюнь У? Все закончится здесь. Сквозь ослепляющий свет Се Лянь видел, как исказилось от боли когда-то красивое лицо Цзюнь У, как на нем лопнула кожа и стекла, как оплавившаяся маска. Сгорели волосы и дотлевала одежда, а тело превращалось в черный пепел. Наверное, он кричал от невыносимой боли, но пламя приглушало все звуки. Теперь не было ничего, кроме этого огня и двух фигур в самом его центре. Не двух. Он почувствовал, как сзади его обняли, закрывая от жара и вливая все больше и больше сил. «Я тоже помогу», — звонкий девичий голос проник прямо в голову. Се Лянь, кажется, кивнул, расслабляясь. Эта ли девушка выгнала его из обрывков сновидения? Так спешившая жить, играющая с кошкой и больше всего на свете любившая свою подругу. Его руки накрыли невесомые ладони, защищая и укрывая. «Когда-то у меня были золотые руки. Так говорили люди», — глубокий женский голос, все еще клеймом носящий на себе вину. Та, что вырезала фигурки и сделала сережку-спасение для своего сына. Их становилось все больше. «Мы справимся. С моими отвагой и безрассудством!» Молодой герой, от которого всегда ждали чего-то выдающегося. Нелюбимый сын и любимый брат. «Тебе не помешает мой холодный рассудок». Его предшественница, до конца стоявшая на своем. Рассудительная и любящая, умная и упорная. Голоса перекликались между собой, Се Лянь чувствовал осторожные и легкие, как крылья бабочки, прикосновения. Поддерживающие и ободряющие. Все правильно, так должно быть. Они все шли сюда по разным причинам и совершенно разными путями. Но в самом конце… Они здесь, хранители пламени. Они стояли сейчас все вместе — Се Лянь и те, кто отдал жизнь настоящую и посмертную за безопасность народа. Те, кто оставался на горе долгие годы и кормил собой очищающий огонь. Из того, что осталось от них, теперь собирали Се Ляня. Дышали в унисон, сливаясь во что-то одно, невообразимо могущественное. Они никогда не желали ему зла. Он поднял руки вверх, выпуская всю накопленную силу, все жизненные источники, всю любовь и желание защитить других. Пламя взметнулось выше и выше, выжигая остатки болезни, излечивая тех, кто успел заразиться. Не будет больше поветрия ликов, он всей своей сущностью ощущал, как очищается земля, как уходит смерть, и развеивается черно-серый пепел. Никому больше не придется умирать. И теперь наконец-то будет праздник и не будет похорон, потому что сегодня болезнь никого не забрала с собой, не будет слез, а будет только радость выздоровления. Се Лянь был счастлив, как же в тот миг он был безгранично счастлив! Этот упоительный миг хотелось поймать, сжать в ладони и сохранить в вечности. Страшная легенда наконец-то закончится хорошо. И боли не было. Лишь приятное очищающее тепло. Се Лянь смеялся, купаясь, нежась в победе и исцелении, и конечно же, ни о чем не жалел. Ему вторили и остальные, наконец-то освобожденные из ловушки горы, теперь устремились навстречу блаженному покою. «Ты замкнул круг!» «Нет. Мы замкнули круг» «Мы победили!» Это того стоило. И Се Лянь улыбался, отдавая огню себя всего. Хуа Чэн бежал, как никогда не бежал до этого. В лицо ударяли колючие ветви кустарников, но он упорно пробивался выше и выше, на гору, так и не найдя тропинку. «Гэгэ, Се Лянь, любовь моя». И больше всего на свете он боялся не успеть. Ухо жгло так, будто сережка решила расплавится, но ему некогда было обращать внимание на подобную мелочь, пусть хоть все ухо сгорит! Границы он не ощутил вовсе, даже ноги не замочил в холодной воде ручья. Вперед, только вперед, быстрее, еще быстрее, ему нельзя опоздать. Хуа Чэн спасет его, пусть только гэгэ продержится еще мгновение. Несущееся навстречу пламя не опалило его, лишь на миг ослепило белым. Когда зрение прояснилось, Хуа Чэн наконец-то увидел. И рухнул на колени, не пытаясь сдержать брызнувшие горячие слезы. Он не плакал так давно, что думал, и позабыл, как это делается. Се Лянь улыбался. Он стоял в самом центре пламени, подняв руки вверх и направляя огонь в небеса, а за его спиной колыхались странные тени. Они исчезали постепенно, одна за другой. Хуа Чэн плакал. И не мог отвести взгляд, задыхаясь от благоговения и любви. Се Лянь всегда был красив, но, кажется, именно в этот миг Хуа Чэн увидел, как тот невообразимо велик и прекрасен. Миг и вечность сплелись в неразрывном объятии, пропало само понятие времени. И в этом бесконечном небытие, сквозь белые всполохи, Хуа Чэн смотрел на Се Ляня и плакал, понимая и принимая его поступок. Можно ли было ожидать иного? Се Лянь блаженно и счастливо улыбался. А потом пламя погасло.