И душа — горе

Гора горевала о нашей дружбе: Губ — непреложнейшее родство! Гора говорила, что коемужды Сбудется — по слезам его. © Се Лянь смотрел, как из раны на ладони медленно сочится кровь и падает в белое пламя, и оно с шипением на мгновение окрашивается алым. Он сам порезал себя мечом, стремясь проверить наблюдение хранителя. Тот случайно поранился, и, залечивая порез, заметил, что с кровью что-то не так. Она шла слишком медленно, как будто в теле ее было недостаточно, и кровь приходилось выжимать. Боль хотя бы давала понять, что Се Лянь еще жив, и пока не собирается рассыпаться пеплом по ветру. Информация про кровь наверняка была важна, но как ее применить? Се Лянь нахмурился, укоряя себя самого за недогадливость. Отсюда никто не возвращался, чтобы рассказать, что происходило на горе в самом деле. Что чувствовали хранители, как мучились от одиночества, преследующих воспоминаний и собственных мыслей. Видели ли остальные подобные сны? Или это специально устроили для него одного? Они остались здесь навсегда. Вечные пленники горы. Она впитала их целиком, не только энергию и жизнь, но и чувства, воспоминания, личности. — Это вы показываете мне сны? — он дошел до стелы и провел рукой по нижним именам. — Или кто-то еще? Должен быть кто-то еще. Тот, кто первым заметил Хуа Чэна, перешагнувшего через барьер, и напавший. Наславший бурю и, как в насмешку, пытающийся раз за разом немного погасить пламя. Имя, нужно назвать имя. И куда девался его хваленый острый ум? Се Лянь уже ощущал, как его сознание медленно затуманивается. — Можете ли вы хотеть мне навредить? За что? Если это хранители, то почему? Ужас и обида на то, что за свой подвиг не обрящут даже спокойного посмертия? — Я не думаю, что вы обозлились настолько. Они не были идеальными при жизни, но разве это означало быть плохими? Если бы все эти люди в свое время не зажигали белое пламя на горе, его страны не существовало. Мор пронесся бы по земле дальше и стал неуправляемым. — Я вечно буду вам благодарен. Он узнал их чуть больше и не изменил мнения. Решившись принести себя в жертву огню, они стали героями. Се Ляню не за что было осуждать, да и… всегда стоило начать с себя самого. — Был такой демон, — Хуа Чэн сжимал в руке потрепанный свиток. — Эти… могли бы лучше искать, чтобы потом не ползать на коленях… — Так все же демон. Конечно, разве по силе было бы обычному человеку наслать болезнь? Хуа Чэн покачал головой: — Он давно уничтожен, а с его гибелью мор не продержался бы так долго. И уж точно бы не возвращался. Это подтверждало догадку Се Ляня, они с Хуа Чэном переглянулись и произнесли на один голос: — Был кто-то еще. Тот, кто принял на себя мор и стал управлять им. Второй хозяин и создатель. Ничего. Время еще было. Се Лянь обязательно вспомнит. Он потер ладонями глаза, на миг мир зашатался. Очередной приступ слабости. Но, несмотря на все это, Се Лянь каждое утро ходит отрабатывать приемы с мечом, внутренне отрицая то, что силы действительно уходят. — Гэгэ… страшно? Хуа Чэн не уточнил, но Се Лянь и так понял. Он поднимался на гору, не испытывая страха, наверное, любопытство вперемешку с нетерпением. Загадка, которую нужно разгадать. А умирать будет совсем не страшно. — Страшно. Давно пора было признать. Он поднес ладони к жаровне, отогреваясь. Рана на руке затягивалась медленно, и ему пришлось, неловко краснея, объяснять Хуа Чэну, откуда у него порез на ладони. Се Лянь был рад этим визитам и начал ловить себя на мысли, что ждет их больше, чем должно. Они засыпали под одним большим одеялом, почти не касаясь друг друга, но ощущая успокаивающее присутствие. Холод в хижине больше не тревожил, щели, сквозь которые он пробивался так, что не спасала жаровня, заделал Хуа Чэн. «Он вообще умеет все», — думал Се Лянь, — «кроме каллиграфии». Они продолжали занятия, уже не беспокоясь о запасах туши и бумаги. Се Лянь так мог бы и забыть о тревожных ощущениях, о накатывающей каждый день слабости, если бы не сны. Ночи, когда ничто не вторгалось в его сон, были благословенными. Хранители писали об этом. Об осколках своей прошлой жизни, видениях того, чему уже не суждено было сбыться. О счастье, которое утекло ледяной водой из ручья на границе. Се Лянь видел отца и матушку. Он видел подданных, бросающих цветы в его паланкин. А потом в его сны стал приходить Хуа Чэн.  Я буду любить тебя вечно. Даже если мир расколется на части и потонет в волнах раскаленного пламени. Он прижимал прохладную ладонь к пылающей щеке и довольно морщился. Хотелось дышать полной грудью. Хотелось купаться в нежности и любви. Хотелось жить. Были ли эти чувства вызваны вынужденным одиночеством, или… Се Лянь помнил, как Хуа Чэн играючи починил крышу, руки, которые подхватили, не давая упасть в огонь. Они провели не так много времени (на этой горе — вечность), но каждый момент Се Лянь сохранял в своем сердце, надеясь, что когда придет его черед раствориться в этом жутком месте, будет не так страшно. Умирать совсем не страшно. — Но ради чего? — Причин может быть множество. Что-то доказать себе или кому-то еще, ради упивания собственной добродетелью, ради любимого человека, но… — он прервался, переводя дыхание, — в конечном счете, потому что просто нельзя поступить иначе. Он сделал глоток чая, с удовольствием чувствуя, как прогревается остальное тело, и, осторожно, как можно незаметнее, пододвинулся ближе к Хуа Чэну. Теперь они соприкасались плечами. Было так хорошо, что можно позволить себе совсем ненадолго представить, что нет никакой горы, а если есть, то она совсем обычная. На которой растут цветы, где в кустарниках поют птицы, где по ночам светят звезды. — Так странно осознавать, что там, под горой, есть жизнь, и она бежит с привычной скоростью, а здесь… — его собственная жизнь сузилась до маленькой хижины, жаровни и костра. И Хуа Чэна. — Мне так повезло, что у меня есть Сань Лан. Слова кружили вокруг, вроде бы правильные, но так до конца не отражающие всего, что за ними скрывалось. — Здесь только пепел и смерть, гэгэ, но с тобой, — он прижал руку к сердцу, точнее, туда, где оно было бы у человека, — я чувствую себя живым. «Немертвый и неживой. Замерли посередине, и как долго сможем оставаться вот так?» — Даже если я завтра спущусь вниз и увижу, что мир провалился в бездну… У меня останется гэгэ, и все равно, что будет с остальными. — Мир должен быть, и он будет. Радость и слезы, ссоры и примирения, хорошее и дурное. Люди всегда будут оставаться где-то посередине, и поэтому мир будет стоять. И знать об этом… Уже достаточно. Петля качалась, хотя не было ни малейшего колыхания ветра. Се Лянь огляделся по сторонам, но в кромешной тьме ему ничего не удалось разглядеть. Поляна, мрачные вековые деревья и ни единой тропинки, ведущей прочь от этого места. Петля качалась, завораживая, приманивая к себе. Взойти на помост, продеть голову, сделать шаг. — Только повеситься и остается, да? Она вышла из-за спины неслышной тенью. Растрепанные давно не чесанные волосы, за ними и лица почти не видно. — Я ведь никому не хотела причинять вреда, — женщина смотрела на Се Ляня и обращалась к нему. Наверное, впервые, когда кто-то заметил его присутствие сразу и пошел на контакт. Те, другие…. пугались или удивлялись, а она словно и ждала его здесь, у одинокой виселицы. Се Лянь хотел было ответить, но тут его взгляд зацепился за руки женщины — опаленные, почти обжаренные, со слезающей кожей. К горлу поднялся огромный противный комок. — И все равно… Меня тоже должны были повесить тогда, за сделанное и несделанное. Петля качалась. Женщина ступила на помост, вздохнула так громко, что это звук разнесся по всей поляне и утонул во тьме. Она прижала руку к сердцу, до боли знакомым жестом, но где он мог его видеть? Се Лянь сделал шаг, пораженно отмечая, что каждый шаг дается через силу, и медленно, как в болотной трясине. Но хотя бы теперь получалось говорить. — Вы не виноваты. — Сейчас уже поздно утешать. Но… спасибо, — она опустила взгляд, взялась обожженными ладонями за веревку и надела на шею. — Не делайте этого! Нужно помешать ей, ни в коем случае не дать… Он даже успел добраться до помоста, но нога прошла насквозь. Се Лянь попробовал еще раз и еще, упрямо не признавая, что не сможет подняться и обрезать веревку. — Нельзя помешать свершившемуся, вот и все. Она смотрела на него и вдруг улыбнулась. Грустно и нежно. А потом запела, на мотив детской колыбельной: — Лошадка скачет по полям и копытом бьет. Подскажите, небеса, кто следующим умрет. Се Лянь отчаянно тряс головой, не надо, не надо, не надо. Он кричал бы, если бы любой возглас не застревал внутри. А она все пела, две строки, будто ребенка баюкала. Шаг с помоста. Хруст сломанной шеи. Он задохнулся в крике и схватился руками за шею, в отчаянии пытаясь сорвать петлю. — Гэгэ? Гэгэ, что с тобой? На лоб легла прохладная ладонь. Се Лянь поморгал, прогоняя остатки сна, задышал размеренее. Успокоившись, смог и отнять руки от шеи, но только для того, чтобы вцепиться в Хуа Чэна. Он же ушел, обещав вернуться и принести чистой воды и мандаринов. Кажется, Се Ляню давно хотелось мандаринов. Нет никакой петли, да только в голове продолжали крутиться жуткие строки: Лошадка скачет по полям и копытом бьет. Подскажите, небеса, кто следующим умрет. Эта женщина… действительно повесилась? Эти сны ночь за ночью его выпивали, истощали, а этот почти свел с ума. Если бы не Хуа Чэн, оказавшийся рядом. И Се Лянь продолжал за него держаться, сильнее, чем следовало бы. Сильнее, чем он позволил бы самому себе. Когда же он успел вернуться? Неужели пробирался через барьер и ручей в этой тьме? — Как хорошо, что Сань Лан здесь, — выдавил он, переведя дыхание окончательно. Он нисколько не лукавил. Ощущение кого-то осязаемого рядом успокаивало. Он ослабил хватку и смутился. — Прости, я не должен был. — Гэгэ нет нужды извиняться, для этого я и рядом. Рядом. Их укрывала бесконечная ночь и чернота. Редкое явление, но от этой горы Се Лянь научился ждать чего угодно. Ни единого просвета, ни звезд, ни луны, лишь еле видимые размытые очертания. Прекрасная ночь, чтобы в ней бесследно исчезнуть. — Это… ничего. Я в порядке, — он привык и сам, но этот был один из самых жутких. «И зачем вы мне это показываете?» Дрожь не уходила, и Се Лянь прижался еще сильнее. Тьма не только мешала, но и прикрывала — его смущение и нерешительность, поэтому он отбросил их как ненужную шелуху, и коснулся губ Хуа Чэна. Его первый отчаянный поцелуй, почти молящий «не отпускай сейчас, я сильный и выдержу, но вместе с тобой мы будем непобедимы». Се Лянь наконец-то нашел определение своему чувству. Это тоже была любовь. Просто другая. Не та, что он испытывал к родителям, учителям, подданным, своей стране. Всему миру. Но любовь, заставляющая сердце биться от счастья и истекать кровью одновременно. Во мне всегда было мало чувств, — Се Лянь не сразу заглянул в записи своей предшественницы, что оставила полезные житейские советы. Она писала сухо и в основном по делу. Но вот последние строки… были другие. Мне даже говорили в глаза: «Ледышка!» Но здесь достаточно времени поразмыслить, и я поняла. За прошедшую жизнь не полюбила кого-то иначе, потому что в моем сердце просто не осталось места для одного человека. Я люблю мир, в котором живу, люблю его в целом, в своей безграничности. Со всеми чудесами и ужасами. Он приходит теперь каждую ночь и спрашивает, жалею ли. Но я не жалею. Даже сейчас, когда мои пальцы еле могут держать кисть, я не жалею. Потому что это то, где я должна быть. Это последнее, что я могу сделать для людей, которые вырастили меня, которые заботились обо мне. Я оставлю в этом мире, который безгранично обожаю, ни капли сожалений. И пусть после меня не останется ничего, кроме имени на высоком камне. На этом все обрывалось. Потом она убрала это к остальным листкам, а на столе оставила лишь самое важное — указание тому, кто придет на смену. Она до последнего писала твердой рукой. Сколько прошло со времени последних строк, пока она… Голова снова запульсировала болью, Се Лянь потер лоб, выдыхая. Теперь он точно знал, что был кто-то третий. Кто изводил хранителей, но зачем? Никак не выходила из головы качающаяся петля и строки из песенки: Лошадка скачет по полям… и копытом бьет. Ее последние слова, прежде чем хрустнула шея. Жуткие слова на мотив колыбельной, пропетые, будто она и в самом деле укачивала малыша. Лошадка! Здесь же была лошадка-качалка, Се Лянь еще тогда удивился, кому могло прийти в голову взять с собой именно эту вещь. Весь в холодном поту, он бросился в сарай с вещами. Множество деревянных фигурок, сделанных явно одним мастером: кошки, собаки, птицы. Она стояла в углу — грубо обработанное дерево, сделанная будто в спешке, но лошадь в этом силуэте все равно узнавалась. Он вспомнил о Хуа Чэне, быть может, стоило дождаться его? Он задумчиво повернулся к выходу, и вздрогнул от звука падения. Это рухнули деревянные фигурки животных. — Вы ведь не против? — Се Ляню ответило молчание, и он решил, что это разрешение. Подняв лошадку, осмотрел ее. На животе небольшое отделение, выдвижной ящик. Се Лянь поддел ногтем, но вытащить не удалось. Конечно, его же давно не открывали, дерево рассохлось. — Извините. Пришлось надавить сильнее. Он попробовал пальцами наугад найти нужную точку и… со скрипом ящичек раздвинулся, и Се Лянь смог вытащит листы. Еще одни записи. Почему их решили хранить отдельно? Его повесили на рассвете. Помню, как шевелились губы, но ни слова не вырвалось, лишь странный безумный смех, смех человека, который ни в чем не раскаивается. Его не похоронят как должно, обрекая преступную душу на вечные муки и скитания без возможности переродиться. Перед смертью он улыбался. Каким-то образом смог разглядеть в толпе меня, и, клянусь, эта улыбка предназначалась именно мне. Это странное ощущение — думать о том, что тем же ножом, которым я вырезала по дереву, он резал человеческую плоть. И я не могла остаться. Смотреть в глаза тем, чьих родных он лишил жизни. Я не знала, совсем ничего не знала, но делает ли это меня менее виноватой? Я сполна расплачусь за отнятые им жизни, спасая множество других. Это не приговор и не наказание. Я поднялась сюда добровольно, и гора приняла меня. Многие возмущались. Кричали: «как она может принести пользу?» Другие шептались, что я вызвалась нарочно, чтобы не поддерживать очищающее пламя, а погасить его и выпустить мор на волю. Не было ни праздника, ни торжественного пира. Я просто поднялась на рассвете сюда. Никто не будет помнить меня там, у подножия. И хорошо. Мне не хочется запомниться ни любовницей убийцы, ни спасительницей. Я ни то и ни другое. И потом останется лишь имя на каменной уродливой стеле. Взяла с собой совсем немного вещей. Дорогие сердцу сережки и нож. Не тот, которым… Другой. Все еще хочется чем-то занять руки, пока пламя будет пожирать мою жизненную энергию. Эти записи были похожи на то, что писали другие хранители, и в то же время отличались. Своим мрачным началом? Или дальше будет еще что-то более пугающее? Женщина, что писала это, совсем не спешила, иероглифы были выведены размеренно и аккуратно. Только на листах остались следы то ли от воды, то ли от слез. Она решила хранить свои заметки отдельно по какой-то еще причине? Се Лянь аккуратно поставил деревянную лошадку на место, закрыв потайное отделение. Я думала, что кровей нет в наказание. Как может быть так, чтобы спящая с убийцей несла что-то кроме смерти? Да только внутри меня, кажется, зародилась жизнь. Запись прервалась, новая строчка получилось нервной, а тушь размазалась, Се Лянь с трудом, но сумел прочитать: У меня нет выбора. Я выношу этого ребенка. Его пробило холодной дрожью, будто кто-то подошел сзади и выдохнул на ухо льдом. — Читали ли эти записи другие хранители? Или никому не была интересна детская деревянная лошадка-качалка? Дверь сарая распахнулась от резкого порыва ветра, листы в руках Се Ляня затрепетали как стайка больших бабочек, отчаянно желающих вырваться на волю. Но Се Лянь сжал пальцы и не пустил их. Ему необходимо знать. — Вы сами меня сюда привели! Он не собирался отступать, только не сейчас! Он сел прямо на холодный пол и продолжил читать, сощурившись. Я писала о том, что была тверда в своем решении сюда отправиться. Но я жалею. Жалею о том, что мой ребенок родится здесь, где нет ничего, кроме смерти, где я сама скоро сгорю и рассыплюсь пеплом. Мой ребенок… он не заслуживает этого. Я так жалею. И я не позволю ему отдать свою жизнь этому пламени. Хранительница писала нерегулярно, судя по всему, беременность протекала тяжело. Неудивительно, в этом-то месте. Ребенок умер? Что могло случиться дальше? Все мои силы ушли на вынашивание ребенка. Хватит ли на то, чтобы растить его? Сколько у меня осталось времени? Мальчик. Не хочу думать над именем, иначе его услышат злые духи и заберут. Иначе Он его услышит и заберет. Нет, я никому не отдам свое дитя. Листы были в кровавых разводах, а иероглифы скользили и наезжали друг на друга. «У нее болела рука», — догадался Се Лянь. Мои руки в ожогах. Пламя как будто живое существо, оно чует, что я собираюсь обойти правила, сделать что-то, поэтому не щадит ладони, опаляет их с каждым разом все сильнее и сильнее, чтобы я не могла работать. Но я все равно продолжаю. Я не дала ему имени. Это странно? Здесь нет никого, кроме нас двоих. Моего «мальчик» вполне достаточно. И не буду врать самой себе, я просто не была уверена, что он выживет и не хотела привязываться. Я ужасная мать и совершенно никакая героиня. Ха, самой с себя смешно. Дура, вот и все. Но кое-что я все еще могу. Долго вырезала лошадку, недовольна результатом, но мальчику нравится. Он так забавно качается, мой маленький наездник! Вижу все недостатки, очень грубо обработала дерево, но здесь, на горе, не так много выбора. Все что есть — дерево, топор и нож. Топор до сих пор был здесь, им Хуа Чэн каждый раз во время своих визитов колол дрова, чтобы было чем топить. Игрушки, которые я вырезала, всегда нравились детям. Они ходили за мной стайками и выпрашивали то деревянную курочку, то лошадку. Я выжигала на дощечках пионы и сцены битв. Все говорили «золотые руки». Руки, которые сейчас все в ожогах и волдырях. Холодная вода из ручья не помогает. Я смотрю на личико своего сына и хочу кричать от безысходности. Но мама не должна бояться, не должна сомневаться, не должна отчаиваться. Все это я смогу сделать, когда останусь одна. Отдала огню свои руки. Кожа вздувается волдырями и сползает, обнажая обгорелую плоть. Это того стоило. Я накаливала сережки раз за разом в этом пламени. Они теперь красные и от моей крови тоже. Верю, что это поможет. Мой сын спасется. Он спасется и однажды станет лучше своих родителей. Се Лянь согнулся пополам, хватая ртом воздух. Читать дальше не хотелось, его давили боль и отчаяние. Любовь, которая толкает на самое страшное. И, небеса, сколько же во всем этом было вины. Незаслуженной, отчаянной и разъедающей. Он ушел. Он не хотел уходить. Я сама себе противна, но как иначе… Кидала в него камни и истошно кричала. «Пошел прочь, отродье! Не возвращайся никогда!» Я пыталась сначала объяснить. Что ему нужно перейти ручей и спуститься с горы. Что гора плохая, а внизу он найдет людей, которые о нем позаботятся. А он все лепетал: «мальчик не оставит матушку, не оставит матушку, почему матушка не может пойти?» И тогда я начала кричать… Я о многом жалею. Не жалею лишь о том, что родила его и прогнала. Он выживет. Мой мальчик с серьгой в ухе. Его теперь нет, и это так странно. Сначала внутри меня, потом отдельно, но все еще рядом. А сейчас я одна, абсолютно одна. Се Лянь перевел дыхание. Он не хотел продолжать, он знал, что будет дальше. Медленное угасание сил и рассудка. Ей больше не за что стало сражаться. Силы уходят со скоростью ветра. Мальчик давал мне цели жить, питал меня. Теперь этого нет и, чую, мне осталось совсем недолго. Он снится мне. Мы спускаемся с горы, взявшись за руки, и рвем весенние цветы. Я бы сплела ему венок. Научила бы вырезать из дерева фигурки. Мы ведь могли еще жить, могли же? Нет. Теперь ничего этого у меня не будет. За что? Неужели я так плохо жила, что должна расплачиваться за всех? Смотрю, как покачивается лошадка. Будто он все еще скачет на ней. Но нет. Это ветер. А ведь никакого ветра не было… Откуда-то с полки сарая упала веревка. Полусгнившая, темная веревка. Се Лянь вздрогнул, но с места не сдвинулся. Не было сил. Он понял, почему эти листы были спрятаны. — Но почему мне? Хуа Чэн… тоже должен будет узнать. Я соврала, что взяла только нож и сережки. Ночью, когда все живые благоразумно сидят по домам, я пришла к виселице и сняла веревку. Мы вообще о многом сами себе врем и закрываем глаза на плохое. Быть может, мне стоило хоть раз взглянуть на него как следует, чтобы увидеть капли крови на одежде, а в теплом взгляде уловить оттенок безумия, Должно быть, сейчас мои глаза так похожи на его. Нужно было лишь признать вину. На это все и заканчивалось.