beautiful trauma

Знаешь, Мэри, в моей голове звери Они бы тебя съели, если бы я разрешил…©

Сяо Синчэня хочется… Нет, не убить, не ударить — кулаком или словом, больно, в поддых как других (чтобы суки кровью захлебнулись, мне тогда семь лет было, понимаешь, семь). Даже не на заднем сидении чужой, охуенно дорогой машины, когда эго лопается от кокаина, точно переспелая локва и можно всё-всё-всё на свете (Яо-Яо потом покроет за моральный платиновой кредиткой). Куда там, даже в душе про Синчэня и его худую (красивую) задницу думать не хочется, потому что Синчэнева задница, блять, священна как алтарь, на неё разве что перед сном помолиться, ну, или там, в жертву принести кого-нибудь (себя, к примеру). Иными словами, Сяо Синчэня хочется… бесконечно, безоговорочно, всего целиком и полностью без остатка, украсть у всего грёбаного мира и спрятать надёжно, чтобы никто никогда не нашёл. Сяо Синчэнь он как ледяная статуя — холодный и хрупкий, высеченный одной ломанной линией, с бесконечными острыми углами (ключицами, локтями, коленями) о которые хочется изрезаться в кровь, а в глазах талая вода — теплота, с которой на Сюэ Яна раньше никто и никогда не смотрел. В эту теплоту он проваливается ещё с того самого первого раза на парковке, когда Синчэнь говорит глупые вежливости-правильности, и смотрит этим своим светящимся-святым лучезарным взглядом, и руку протягивает доверчиво и в такси сажает. У теплоты ловкие руки с тонкими, длинными пальцами, которые умело и почти («совсем» было бы не интересно) не больно латают его раны, а ещё голос с холодной, строгой, где-то на самом дне пугливо прячущейся, нежностью, от которой хочется выть, царапать обои, пристрелить кого-нибудь и обниматься — долго, вязко, положив голову на чужое плечо. Сюэ Ян Сяо Синчэня ненавидит. Ненавидит за теплоту, за нежность, за пачку антидепрессантов на кухонном столе, которую цепляет взглядом, пока ищет бокалы, за пустой холодильник (ты вообще хоть что-нибудь кроме книжной пыли жрёшь, святой?), за гордо выпрямленную спину и шёлковые длинные волосы, за мягкую усталую улыбку (от которой, сука, хочется выломать пару рёбер и вырвать с корнем то, что там, за ними, болит), за чуть покрасневший, воспалённый порез на пальце (и кто мне тут про первую помощь задвигал?), за наивность и доверчивость (как ты дожил то?). Сюэ Ян Синчэня ненавидит и хочет (не хочет) сделать ему очень больно. Синчэнь спит, сжавшись под одеялом в комок, прижав колени к груди, болезненно хмурится во сне, и Сюэ Ян думает, что если кто-то посмеет его хоть пальцем тронуть, то останется без пальцев, руки и тупой башки и вообще, сука, пожалеет, что его родителям когда-то пришла в голову идея потрахаться без резинки. Сюэ Ян за Сяо Синчэня готов убивать (разбивать в кровь наглые рожи, обманывать, воровать, лицемерить), потому что ничего другого он не умеет. Сюэ Ян (из ненависти к Синчэню, конечно) заваливается к Яо в половину двенадцатого ночи и обещает всё что угодно (ага, луну с неба и компромат на Не Минцзюэ) взамен за подробное досье на своего святого. А-Яо, поломавшись-поторговавшись для вида и собственного удовольствия, всё же соглашается и звонит кому-то по телефону. Четыре коктейля и примерно столько же пирожных спустя, в руках у Сюэ Яна ещё тёплые после принтера бумаги, которые он листает не вылезая из огромной, как футбольное поле, кровати «ланьлинского будущего». Выписки со счетов, адреса, налоговая, «не привлекался ни за что и никогда», универ с красным дипломом, в двадцать три уже редактор, уважаемый человек, депрессия, бессонница, награды, переводы древних рукописей, родители умерли в незапамятно-лохматом, бабушка на старости лет колесит по Европе, а больше никого. Биография Сяо Синчэня в его руках шуршит, мнётся и покрывается пятнами от пирожных под ублюдочно-умилённый взгляд Цзинь Гуанъяо. — Слушай, А-Яо, а вот это вот доксе…мипро… короче, вот это вот что за хуйня? — Сюэ Ян встряхивает очередным листочком и переползает на другое полушарие бесконечно огромной кровати. — И про бар я не понял… У него бар что ли свой есть? От бабки достался? А какого тогда в налоговой нихуя про бар не было. И при чём там подозрение? Он подпольный? Откуда у этого подпольный, мать его, бар? Цзинь Гуанъяо смотрит на него со снисходительным превосходством старшего (по толщине банковского счёта) и подливает в пустой бокал очередную порцию свеженамешанного (собственного императорского величества белыми ручками) коктейля. — Это не тот бар, это тот что расстройство психики, а названия-седативы, антидепрессанты и прочее, — поясняет он терпеливо. — Психология, в общем. — Хуелогия, — передразнивает Сюэ Ян, мысленно добавляя в список «за что я хочу убить Сяо Синчэня» ещё один пункт. — Увижу как он эту отраву пьёт заставлю выблевать. Нормального у него всё. Нет, ну вот чего он, а? Сяо Синчэнь Сюэ Яну нужен вместе со всем перечнем в досье, вместе с заморочками, депрессиями и всей причитающейся унылой Синчэневой жизнью, в которую он лезет с усердием вора-форточника. Не Минцзюэ лишается парочки миллионов и жирной выгодной сделки, а Сюэ Ян получает возможность подкараулить своего персонального святого в торговом центре. И всё бы хорошо, вот только рядом с ним ошивается какой-то занудный хрен, который Сюэ Яну ни капельки не нравится с самого первого взгляда. Занудного хрена зовут Сун Лань и он Сяо Синчэню вроде бы как друг. И этот «вроде бы друг» его Синчэня лапает и смотрит кислым от уксуса взглядом так пристально, что А-Яо пару раз на ухо напоминает о том, что он пока ещё не мэр и «вообще, не в торговом центре же, и давай хоть раз без скандала». Без скандала почти получается, спасибо Ванцзи, который как-то раз говорил о том, что «он должен выбрать сам», целую лекцию зачёл, а Ванцзи о таком (да и вообще по жизни) говорил редко и толк в этом вопросе знал. Вон у Вей Ина тоже был друг, который почти что брат, а теперь ему никого кроме Ванцзи не надо, а злоключения своих поклонников он, хихикая и опустив очи долу, снимает на смартфон и выставляет у себя в соцсетях (без зазрения совести, зато со смайликами и комментариями на тему «мой гэгэ самый-самый»). Очевидно, методика Ванцзи и в самом деле работает (не без шпилек и ножей в спину, конечно), ибо занудный хрен сваливает в закат, а Сяо Синчэнь остаётся. Красивый до боли в глазах в своей простой белой рубашке, с несгибаемо гордой спиной и героически-вымученным страданием во взгляде, остаётся и в машине сидит слишком близко, так что рука сама соскальзывает на острое колено. Синчэнь от прикосновения вздрагивает всем телом, смотрит с презрением, но руку с колена убрать не пытается. И улыбка на обиженно-поджатых губах всего на долю секунды смущённая и робкая, но всё же мелькает. За эту вот улыбку Сюэ Ян Синчэня ненавидит особенно, так что ногти в ладони впиваются до ссадин, до боли острой под рёбрами. Сяо Синчэня хочется (и не хочется) прижать к дверному косяку его собственной квартиры, грубо, бесцеремонно, ворваться в его личное пространство бандитским налётом (на пол, лежать, кому сказал), заломить руки за голову и целовать по-животному жадно, ненасытно, до медного привкуса крови на губах, до алых мазков на мраморе белой кожи, чтобы потом вылизывать чужую боль, чтобы солёные слёзы по чужим щекам… Вместо этого Сюэ Ян покорно заходит в квартиру вслед за Синчэнем, таща в руках пакет с плюшевым котом, которого занудный хрен Сун Лань никогда бы не додумался купить, и идёт на кухню заваривать ромашковый чай (ничего ты ему, сука, не сделаешь). Сяо Синчэнь ждёт его в гостиной, всё в той же красочной позе «сломанные, но не сломленные». Жирный белый кот Шуанхуа пялится с подоконника и почему-то очень напоминает А-Яо хитрожопой ухмылкой на круглой кошачьей морде. — Что ты делаешь? — спрашивает наконец Синчэнь. Риторически так спрашивает, видимо с каким-то внутренним подъёбом и хитростью, недовольно и укоризненно, как всегда. Он вообще всегда недоволен и это бесит страшно, другому бы за такое кулаком по наглой роже и дело с концом, но другому он и чай бы заваривать не стал и вообще, у Синчэня не рожа, а лицо, до преступного красивое и бить его совсем не хочется. Хочется чай заваривать и конфеты в вазочке художественной горкой сложить, а потом смотреть как он своими тонкими длинными пальцами держит чашку и умирать от непонятной гадкой нежности, потому что бесит-бесит-бесит. — Чай тебе заварил, — говорит Сюэ Ян, подливая горячий напиток в кружку. — С ромашкой, полезный, от нервов… «Чай полезный, а та дрянь, которой тебя пичкает твой Сун Лань — нет,» — этого он вслух не произносит, но подразумевает, сжимая руку в кулак. Сяо Синчэнь молчит, но от чая не отказывается, пробует осторожно, как будто Сюэ Ян туда непременно яду подлил, и от этого почему-то обидно до зубного скрежета. Не то чтобы он яду никогда никуда не подливал, но не Синчэню же! Он и так наизнанку выворачивается тут со всей заботой и собачьей преданностью, а этот только нос воротит. — Ну не умею я банально и скучно, гэгэ, — вздыхает Сюэ Ян, глядя на своё персональное (убить его мало) бедствие. — Мог бы и сам догадаться. Вон дружок твой точно сама банальность и скука. Я, между прочим, всё слышал. И вообще, мудак он. — А ты, значит, нет? — Сяо Синчэня хватает на усмешку, сдержанную и аристократичную, но вполне себе даже ядовитую. — Я? Нет, — с уверенностью заявляет Сюэ Ян. — Я много чего и не самого хорошего, но вот не такого точно. — И что мне со всем этим делать прикажешь? — Жить, гэгэ, вот как люди живут, а не как в музее восковых фигур. Я в таком как-то раз был, стрёмные они, как будто внутри мёртвые. Лучше уж, когда снаружи, когда снаружи это просто и понятно. Сюэ Ян хватает Сяо Синчэня за запястье, прямо поверх равно бьющегося пульса, заглядывает в глаза, чуть склонив голову на бок (сперва на один, потом на другой). — Я же по хорошему хочу, между прочим. — А если я не хочу с тобой жить? — спрашивает Сяо Синчэнь. — А ты не хочешь? — Сюэ Ян смеётся, не вслух, а так — одними глазами. Синчэнь поджимает губы ещё сильнее и молчит, а молчание, как известно, знак согласия, особенно такое вот красноречивое. И наглый кот продолжает щурится, и чай закончился, а Синчэня по-прежнему хочется-хочется-хочется всего везде и сразу, но… слишком много здесь всяких «но», которые палками в колёса и гвоздями на дороге, только так даже интереснее. Целовать Синчэня он не собирался. Честное злодейское, совсем и ни разу не собирался. Просто чужие губы оказываются слишком близко, мягкие, нежные, горячие, не по-женски, а правильно так, по-мужски, и язык вторгается в чужое, слишком личное, с привкусом ромашки, пространство, прежде, чем Сюэ Ян успевает подумать головой. Поцелуй сбивает с ног (точнее, с дивана), в самом прямом смысле этого слова, выбивая из лёгких воздух метким ударом в солнечное сплетение (вот тебе и монастырский гуманизм). Сюэ Ян смотрит снизу вверх, всё ещё пытаясь сделать полноценный вдох, в то время как Синчэнь дышит за двоих, тяжело, рвано, сверкая чахоточным румянцем возмущения на бледных щеках. От боли по телу разливается какое-то охуенно приятное тепло, даже с пола вставать совсем не хочется (пол, кстати, тоже тёплый, с подогревом, на этом бы полу…) Злого, пылающего гневом Синчэня Сюэ Ян отчего-то совсем не ненавидит, но хочет не меньше, всего-всего и побольше, хоть в солнечное сплетение, хоть кулаком в глаз, хоть как, поэтому продолжает валяться на полу, сверля своего святого наглым вызывающим взглядом (что ты мне сделаешь-то?). — Ты… — гневное, запоздалое, целую вечность спустя срывается с чуть припухших от поцелуя, оттого ещё более красивых Синчэневых губ. — Я, — кивает Сюэ Ян, сверкая белоснежными зубами-клыками (которые вполне себе настоящие) и тут же получает вдогонку, с размаху по щеке, с огоньком, обжигающе и до крови. — Животное! Нет, ты хуже животного! Не смей так больше… никогда! — на одном дыхании выпаливает Синчэнь и спасается бегством в глубины своей слишком большой для одинокого редактора квартиры. Сюэ Ян коротко ухмыляется ему вслед разбитыми губами, в очередной раз подмигивает коту и стаскивает с дивана подушку, потому что вставать и бежать за Синчэнем ему не хочется (он, конечно, экстремал, но не камикадзе же), а ещё хочется, чтобы Синчэнь вернулся сам. И чтобы талая вода-теплота, потому что больно, а когда больно — можно. Сяо Синчэнь и в самом деле возвращается, несколько минут и немного грохота дверцами шкафов спустя. Смотрит пристально, чуть покрасневшими в уголках глазами феникса (плакал он там что ли?), опускается на пол и вздыхает, шумно и обречённо. — Дай посмотрю, — слова холодные, колкие, с едва лишь заметными отголосками подтаявшего льда. Сюэ Ян покорно позволяет взять себя за подбородок, подставляется под грубовато-нежные прикосновения, ластится головой, как бродячий кот и шипит, когда к ранке на губе прикладывают смоченную каким-то антисептиком салфетку. — Я, — говорит Сяо Синчэнь. — Тебя не простил. — И не прощай, — Сюэ Ян щурится хитро из-под полуопущенных ресниц. — Никогда не прощай, гэгэ, потому что замучаешься прощать, а когда часто, то вся ценность как-бы теряется… Люблю, как ты меня ненавидишь. Слова путаются на языке, ну не умеет он во всё это возвышенно-лирическое, откуда с такой-то биографией. Солнечное сплетение всё ещё болит, только похоже, уже совсем не от удара. И улыбка на губах с кривой, немного хищной нежностью. — Ты — ненормальный, — Сяо Синчэнь вздыхает, но руку всё же протягивает, помогая подняться.

***

В кармане — ключи от чужой квартиры, приятной тяжестью и неуверенным «можно». Про «никого-никогда-совсем-совсем» вспоминается уже многим позже, когда Сюэ Ян идёт пешком, неторопясь (я быстро, всего-то три остановки) из ресторана, в котором Синчэнь согласно отчётам-сводкам заказывает ужин чаще всего. И тут же следом всплывает про далёкие семь лет (меня даже бродячие собаки не жрали, а этот, сука…), про чужие руки на обтянутых кожей костях, про конфетки-сладости, хрустящие в крошево кости и чужие яйца на кафельном полу (это, уже многим позже). Кулак со злости сталкивается с кирпичной кладкой (всегда многострадальная правая, и никогда-никогда левая), а ноют всё равно не ободранные костяшки, а где-то чуть выше солнечного сплетения. А потом он возвращается, открывает дверь своими ворованными-дарованными ключами, вместе с ужином и кровавыми ссадинами на тыльной стороне ладони, за которые Сяо Синчэнь цепляется пристальным взглядом, несмотря на «совсем-совсем-никогда-никогда» и насильственно-первый в двадцать-три-ёбаных-как-ты-вообще-дожил года, поцелуй. — Откуда? — вздыхает, но всё же спрашивает и берёт за руку и ведёт в ванную, как никогда и никто другой не делал и не сделает. — Подрался с одним мудаком по дороге, — почти не врёт в ответ Сюэ Ян, разглядывая россыпь розоватых брызг на фаянсово-девственной белизне раковины. Сяо Синчэнь качает головой, больше не напоминая про «не простил», лезет в аптечку за антисептиком и ворчит что-то про «невыносимых и сумасшедших». И Сюэ Ян ничего об этом не говорит, а Синчэнь не спрашивает. Сюэ Ян Сяо Синчэня ненавидит больше всего на свете, до мурашек по коже, до искусанных губ, до острой, как бритва нежности между рёбер снова и снова, когда Синчэнь во сне обнимает плюшевого кота, не обращая внимания на череду сообщений и пропущенные в телефоне. «А Ванцзи то и в самом деле не врал», — думает Сюэ Ян, в который раз поправляя сползшее на пол одеяло и мысленно предавая самого себя анафеме, а потом фотографирует спящего Синчэня, курит в укомплектованную светодиодами ланьлинскую ночь, старательно смывает в унитаз грёбанные таблетки и никуда не уходит следующим утром. Сюэ Ян Сяо Синчэня, конечно же, ненавидит…