Дикая энергия

Лёгкий ветерок трепал кроны деревьев. Солнце пригревало, и невозможно было понять: весна ли, позднее лето или ранняя осень. Шёл длинный день без календарей, часовых стрелок и чьих угодно правил. Голуби то и дело пикировали с крыш, кружили стаей и снова бросались туда, где добрые прохожие разбрасывали для них хлебные крошки. Вилась над специально отведёнными болотистыми прудиками мошкара, не донимая отдыхающий в парках народ, летали крупные бабочки и блестящие, как драгоценности, стрекозы. Одна стрекоза закружилась, спиралью поднималась всё выше, мелькала рубиновым огоньком мимо окон высотки. Легко и точно приземлившись на крышу, она совсем не по-стрекозиному оглянулась и принялась расти, увеличиваться, превращаясь в небольшую фигурку. Убедившись, что трансформа удалась, Кизир отлипла спиной от труб вентиляции и, шаркая босыми ногами, подошла к краю крыши. Кизир не боялась высоты, она вообще слишком устала, чтобы чего-либо бояться. Новая планета обрушилась на неё водопадом цвета, запаха, чистой атмосферой, так непохожей на кондиционированный воздух куполов. Белые-белые, сверкающие дома, причудливо изогнутые фасады, сверкающие хромом и стеклом… И синее небо над ними. Девочка уселась на парапет — одна нога на крыше, две над зияющей бездной — и откинула голову. Солнце. Небо. Её новое небо, так непохожее на черноту космоса. Оно прекрасно.  — Умей уходить вовремя, Кизир, — сказала она сама себе, копируя мамин голос. Мама всегда говорила так, когда они с братьями и сёстрами слишком надоедали ей и мешали работать. Это не очень-то утешало, но все остальные советы в жизни ей давал Крыс, и вспоминать их было слишком горько. Умей уходить. Поедая горечь ложками, ты ему уже не поможешь. Крыс умел уходить вовремя, он покинул корабль, потому что чувствовал: его дни сочтены. Так уходят дикие животные, чувствуя смерть, и не Кизир решать, прав ли он был. Умей уходить. Корды больше нет. Нет фиксианцев, она сама решила так, отпустила всех, чтобы точно не захотелось надеть на них ошейник, никогда, никогда. Никаких фиксианцев на цепи! Она вспомнила, как сидела рядом с Крысом в кресле пилота, как думала — вдруг её не станет? А вдруг — его? Он так и не ответил про якоря… Он показал на себе. Он всегда показывал. Корда, корда… Умей уйти. У тебя больше нет клана, нет корды, нет фиксианцев и их светомузыки, нет даже фляги и ножа — это прощальный подарок Крысу. Но у тебя есть глаза и уши, есть сильное тело и умение выживать. Есть целая планета с белой ватой облаков на ярко-синем небе, со вкусной, жёлтой звездой и белыми, тёплыми на ощупь домами из живого коралла. Киз повернулась и распласталась по парапету, обняла его, как когда-то скалу. Тёплый. Живой. Совсем не похож на чёрные крокрысские панцири, в нём не вакуум, а копошение и крошечные искорки одноклеточных. Живой дом, живая она. В синем небе поднимается искра корабля, знакомая, родная, она видит в этом корабле частичку себя и знает: там врач, Рил, он возвращается домой. Она больше не принимает подарков, она сама найдёт себе дом и когда-нибудь тоже взлетит искрой, выше синих и белых полос, найдёт маму, братьев и сестёр, Ирна и Диана, Рила с его маленькой Нанной. Что-то шевельнулось рядом, что-то маленькое и серое, вроде голубя, но Киз предупредительно вскочила. Девять с лишним лет среди пиратов научили её реагировать на любой шорох. Она вцепилась ногами в парапет и раскинула руки, пытаясь удержать равновесие.  — Тише, тише, — лучезарно улыбнулся ей… фиксианец. Маленький, меньше её, совсем детёныш! Кизир оскалилась и пригнулась, сделала охотничью стойку, упираясь нижними парами рук в крышу.  — Тише, — повторил мальчишка, тряхнул тёмно-русой чёлкой и смешно растопырил тонкие ручки-палочки, как дрессировщик собак. Киз невольно встряхнулась, села, по-лягушачьи растопырив все три ноги, и смирно сложила руки на животе.  — Полного восприятия, — пропел маленький фиксианец и сложился в поклоне. — Меня зовут Арли, как тебя зовут? Давай дружить! Зачем? Откуда? Не надо, не надо больше фиксианцев, не надо больше боли и слёз, белых пятен на разноцветных глазах… Ты не боишься меня? Пиратку?  — Повсприятия, — недоверчиво щёлкнула Кизир и на всякий случай отодвинулась, слишком уж бесстрашным казался мальчишка. — Шёл ты!  — Так я и шёл! — просиял мальчишка и сверкнул такими сиреневыми глазами, что Киз на секунду стало жутко. Норн, фиксианцы, бездонная дыра на месте оторванного якоря… — Я шёл такой, шёл и вижу: ты сидишь! Так как тебя зовут?  — Шёл на крыше? — не сдавалась Киз, с трудом пробираясь сквозь дебри интерлингвы. Она почему-то ужасно боялась его, ей хотелось сбежать немедленно, но столь же ужасно она боялась себе в этом признаться. — Тебе сказали, не говорить чужие люди? Мальчик замолчал, смотря куда-то вверх, выше её головы. Точно как Ирн и Диан. Он видел светомузыку! Вот бы самой увидеть… Какого цвета его свет? Какой он? Не видно…  — Кизир, — решительно ответила она и сложила руки замком, как учил её Рил.  — Кизир, — расплылся в улыбке мелкий и снова поклонился ловко, как цирковой артист. Потом он вдруг протянул все руки и сцапал её, обнял, не стесняясь ни дикого вида, ни ломаного языка девочки. — Мне сказали, но ты же не чужие люди, ты наша, фиксианская! Давай дружить!  — Арли, — крикнул кто-то. Голос шёл из браслета, передавался снизу, из толпы гуляющих. — Арли, слезай быстро, мы тебя ждать не будем!  — Иду, пап, — быстро ответил мальчик и приложил палец к губам: молчи, мол, Кизир! Киз соображала быстро, почти лихорадочно. Она напоследок заглянула в невероятные сиреневые глаза, замирая от восхищения, затем лихо подмигнула и вдруг подпрыгнула, растаяла в воздухе. Мальчик засмеялся и побежал к лифту, смешно вскидывая коленки: так бегали все фиксианцы, и в глазах Кизир это было ужасно мило. Он, конечно, всё понял, он совершенно не знал её, но почему-то понимал с полуслова, и в этом было своё, отдельное волшебство.  — Давай дружить, — неслышно прошептала девочка и опустилась в его капюшон блестящей стрекозой. Что-то в её сердце дрогнуло и медленно принялось оттаивать… *** Умей уйти. Уходи, дева, всегда уходи вовремя. У тебя своя, новая жизнь, незачем тебе старая развалина! Здесь больше нечего ловить. Я теперь как корыто без движка и с дырой в днище, ухайдакался к едреной фене, меня давно пора в утиль, а ты? Я безбожно врал, дева, ты светишь, как полгалактики. Прости меня, моя малышка, я так ничего и не понял, не разглядел своих стежков на канве времени, не дождался тебя, я жил вкривь и вкось!.. Поэтому не плачь, уходи, маленький синтетик, и никогда не повторяй моих ошибок. Я-то ни о чём не жалею, я сделал бы всё это снова и снова, грабил бы, пытал бы, убивал, но ты… Не надо. Ты чистая. Так не сдавайся, иди вперёд, ищи и завоёвывай! Эти белые башни, эти сто этажей неба, эти сияющие, сиреневые глаза — твои. Уходи с Ним и живи, живи своей жизнью. Пей, гуляй, ебашь корданс, как проклятая, живи в своё удовольствие… Моя девочка-звездец, моя Ия.