Дикая энергия

Все живые существа когда-нибудь возвращаются домой. Их тянет туда, непреодолимо зовёт к старым воспоминаниям, родным местам, родной стае. Птицы на планетах — это Кизир знала из пиратских баек — летят по проложенным маршрутам без навигации и маяков, под ними в море плывут косяками рыбы и большие, как крейсера, киты. Даже её новый фиксианец, не захотев почему-то лететь к своим сородичам, инстинктивно вернулся домой, в больницу, к другим медикам. Киз почему-то была уверена, что он именно медик, хотя врачи на пиратских базах появлялись редко, предоставляя всю сцену естественному отбору. Но этот высокий фиксианец точно был врачом, изнутри и насквозь, как будто на лбу у него жирным шрифтом написали: «исцелять, помогать». Итак, шестирукий врач поставил свой корабль к другим кораблям и сам вернулся домой, в свою стаю, к другим врачам. У Кизир же не было больше ни дома, ни стаи, в которую она могла бы вернуться. На маленький астероид с неприличным названием не летали рейсы, управлять катером она не умела… да её там и не ждали. Весь мир для девочки сжался до размеров одной больничной палаты. Дни шли размеренно, как метроном, растягивались в размытое полотно, стекали, как капли по душевой кабинке. Врачи поначалу пытались изолировать Киз, положить в постель, обследовать, обвешать капельницами и зондами — но каждый раз она освобождалась из любой фиксации, планомерно обдирала с себя иглы и пластыри и оказывалась совсем в другом отделении, за пятью противопожарными переборками, и медперсоналу пришлось сдаться. Каждое утро приходили медсёстры и записывали в свою документацию две строчки параметров этой странной пары пациентов, измеряли специальным приборчиком какие-то свои важные штуки. Умей Кизир говорить на интерлингве, она сказала бы им, что этого не нужно. Не может давление или температура убить крокрысца, не может химия или излучение. То, что отняли у Крыса, совсем-совсем нельзя было вернуть, он попросту забыл, как жил, забыл, как жить. В нём больше не было ни боли, ни силы, ни власти, только грустное забвение и тихая пустота. Каждое утро Киз просыпалась, обнимая его, и целовала в лоб — всё без толку, он не реагировал, все восемь глаз оставались пустыми и мутными. Каждое утро Киз горько плакала без слёз, в сухой истерике прятала лицо в перепончатую шею пирата, рыдала и скрипела так горестно, что приходилось сменять перфузор на капельнице: в приборе сразу садилась батарея. Днём приходил Рил — так звали фиксианца — и приносил интересные штуки, бумажные журналы, по полчаса просиживал с девочкой и даже учил её говорить. С какой гордостью он взглянул на малышку, когда на восьмой день она сама встала с постели и на чистой интерлингве пожелала ему «полного восприятия»! В остальном её лексикон, не считая пары повседневных фраз, сводился к еде и оружию. Кстати, отобрать у Кизир нож тоже никто не смог: в критических случаях она прятала его под собственным панцирем, никакое снотворное и успокоительное её не брало, а драться с вооружённым метаморфом медработники боялись. Зато наряжалась девочка увлечённо и самозабвенно, как какой-нибудь голкор. Перепримерив всю доступную больничную униформу, она начала копировать лица и встречала сестёр двойниками их самих и их коллег, а то и удивительными, украшенными перьями и чешуёй вариациями. Как удивилась дежурная сестра, увидев рядом с коматозным Крысом главврачиху психиатрии, в концертном платье и с блестящими костяными бляшками на висках! В другой раз по палате карикатурно расхаживал, заложив руки за спину, комиссар Милодар — на удивление похожий, только почему-то с ярко-оранжевым треугольником на спине, которого на форменных куртках земного ИГП быть не могло по определению. Комиссара Киз увидела разговаривающим с медсёстрами и сразу узнала, не могла не узнать. Человек с треугольником, корда-синтетик, землянин в камуфляже. Киз вдруг очень, ну просто очень сильно захотелось выскочить, пробив хлипкую переборку, и убить этого человека. Чего легче? Вцепиться клешнями, перерезать горло, выпустить всю кровушку за то, что их с флагмана выкинул. Ууу, интергпидоры, воры, убийцы! Это из-за них, из-за таких землян её Крыс теперь лежит камнем и ничего не видит, не слышит, не говорит, это она чувствовала точно и ясно. Из-за них, гадов! А теперь он и по её душу пришёл, хочет последнее отнять! Однако стоило ей коснуться рукой кинжала, как в голову снова пришли те двое с Жар-Птицы, Ирн и Диан, словно снова обняли её, заставили выронить оружие. Где вы сейчас, ребята, где же вы, помогите, обнимите, верните тепло, верните музыку! Зашедший в комнату комиссар так и не сказал девочке ничего ни про Детский Остров, ни про её возможное будущее в интернате для необычных детишек, а просто развернулся и тихо ушёл, предоставив разговоры медсёстрам. Она всё равно не послушала бы, а послушав — не услышала, с детьми такое бывает. Кизир же заползла под кровать и сжалась там, дрожа от досады и злости на землянина. Что бы ни говорили притворно-добрые жёлтые глаза, но от него отчётливо пахло фиксианцами. Вот не обманешь, вот не обдуришь, точно забрал себе пленников с корабля! Точно забрал! А ей — ничего, даже Рил в последние дни стал приходить через раз. Даже с Крысом не поговорить, не подраться, не побегать наперегонки… Корда, корда, вставай, пора в рейд, ограбим эту больницу и сбежим на их флипе куда-нибудь в скалы! Корда, корда… От таких мыслей из глаз снова бежали непрошенные слёзы, и Киз громко материлась, пинала шкафы и тумбочки и литрами хлестала воду из кулера, проклиная ИнтерГПол, Землю и эту конкретную больницу. Крыс больше не встанет с кровати, это она знала точно. Питавшие его линии гасли, обрывались одна за другой, по мере того как забывали его некогда верные пираты, и некому было прибрать к себе все эти верёвки, намотать на кулак и дёрнуть, поднимая экипаж, как марионеток. Там, где когда-то была красная линия, зияла ужасная брешь, хуже, чем пробоина от плазмагана или распоротый от пупка до грудины живот. Всей своей любовью, самоотверженностью и состраданием девочка никогда не заполнила бы этот кошмарный вакуум, в который теперь уходили все жизненные силы пирата. Он был жив и в то же время мёртв, он казался таким ещё во время перелёта в Медузу, он погрёб себя заживо под грузом собственных злодеяний. Это было жутко и справедливо, и снова до слёз жутко. Почти месяц Кизир прожила в больнице, угнетённая собственным бессилием, не видя больше никакой светомузыки, смертельно усталая и замёрзшая, несмотря на тёплую погоду. Почти столько же времени, сколько она провела с Крысом на «Весёлом Роджере», но теперь это время отчаянно тянулось, преследовало её, как тогда, в каменных мешках Медузы. Иногда ей снилось, что она не нападала с ножом на Крыса, и что они до сих пор бороздят космос на «Чёрной смерти», а врач-фиксианец послушно следует за ними с собачьим ошейником на длинной шее… Ирн и Диан тоже, её личные фиксианцы, чтобы обниматься с ними и вместе петь, глядя на яркие звёзды. Но потом она просыпалась и видела зелёный потолок больницы, чувствовала рядом больное, несчастное тело без намёка на энергию и понимала, что так уже не будет никогда. И вот наступил день, когда Рил пришёл попрощаться. Его красивое лицо наконец зажило, только левую скулу рассекал тонкий белый шрам, почти не видный на бледной коже. Рил улетал на Фикс. — Лети со мной, — сказал он девочке. — Ты помогла мне, Ия, лети со мной! Моя семья примет тебя, как родную. Кизир грустно покачала головой. Что ей делать на Фиксе? Пугать тамошних людей своими клешнями? Портить их чистый, красивый свет? С другой стороны, здесь она тоже не могла более ничего сделать, ничем помочь единственному родному существу. — У меня ведь тоже дочка есть, — улыбнулся Рил и погладил её по лохматой голове. Этот простой жест действовал лучше любых убеждений, девочка заурчала, как моторчик, подставила щёку под ласковую ладонь. — Ну давай, Киз, поехали! Познакомлю тебя с моей Нанной. — Нет, — тихо, совсем не по-детски сказала малышка и почему-то коснулась его ладони лбом. — Спасибо, Рил, нет, Рил. Полного восприятия. Целитель только вздохнул: он знал, что спорить со сломленной душой бесполезно. Таких не возьмешь в охапку, не увезёшь силой в релаксоцентр. Надо будет — может, сама найдёт. Девочка, попрощавшись, бесследно исчезла, но Рил и этому больше не удивлялся. — Наверное, это был ангел, — сказал он сам себе и, пожав плечами, присел на стул у кровати. Стулья, конечно, не табуреты, приходилось неловко приставить заднюю ногу, упираясь носком ботинка в спинку, но не посидеть на дорожку — накликать на себя новые приключения. А уж приключений Рилу жизнь отвалила лет на десять вперёд, спасибо, больше не надо… Эх, Ия-Кизир, странная душа! Вселенная захочет — увидимся ещё, подумал он. Таково свойство ангелов, они приходят, когда необходимо, и уходят, оставляя только душистый, белый свет. Вахтёрша на входе рассеянно улыбнулась и протёрла платочком очки, когда мимо её кабинки вдруг пролетела большая, блестящая стрекоза.