Какаши Хатаке и Сакура Харуно

      Гладкая белая кожа расчерчена тонкими красными полосками по краям впивающихся верёвок. Хриплое сбитое дыхание вырывается толчками: выдох-вдох, рваный и жадный.       — Отличные верёвки.       — Да, Какаши-сенсей.       — Тебе не разрешалось говорить. — Пудрово-матовую бледность расцвечивает красный ожог от удара, а ремень на шее затягивается туже.       — Простите, сенсей.       Она дёргается, и в такт мягко покачивается голая грудь, стянутая прочными витками. Какаши стоит за спиной, осторожно проводит, пропуская под пальцами позвонок за позвонком. Сакура прогибается, запрокидывая голову, льнёт ближе к его скупым прикосновениям.       Эта обманчивая беззащитность и услужливая покорность особенно возбуждает, ведь при других обстоятельствах Сакура способна порвать толстый кожаный ремень, стягивающий сейчас её шею, голыми руками без особых усилий. Но он предложил, а она согласилась, и теперь сидит неподвижно. На глаза ложится прохладная ткань собственной повязки с протектором, а губы обжигает близким чужим дыханием:       — Ты собрала кунаи, Сакура?       — Да, сенсей.       Глухой голос с хрипотцой добавляет её беззащитному виду исключительный шарм, будит первобытную похоть и желание всецело подчинять. Какаши вытаскивает из сумки, валяющейся на полу, один из кунаев. По привычке пробует на подушечке пальца остроту оружия, удовлетворенно хмыкает. Холодный металл уютно ложится в ладонь, и Какаши придвигается к сидящей неподвижно, голой, спутанной тугими перевязями Сакуре.       — Достаточно ли они наточены, Сакура?       — Да, сенсей, — тихим эхом отзывается Сакура и нервно облизывает сухие губы.       Игра это или нет, но она взволнована, нервы натянуты в ожидании каждого его действия. Когда прохладный кончик касается её кожи, плывет, слегка царапая, по груди, спускаясь ниже, живот рефлекторно подтягивается, Сакура дрожит и дышит поверхностно и часто. Особый вид удовольствия — видеть её смятение, но в тоже время полное доверие и готовность угождать. От истомной слабости пальцы дрожат, но Какаши не спешит оставить кунай, заходит за спину и чертит тонкую царапину между её лопатками. Содранная кожа набухает алыми каплями, которые Какаши, нагибаясь, слизывает. Сакура глубоко сладко вздыхает, шея дергается, и сжатому горлу свободнее от ослабевшего ремня. Надо бы затянуть его туже, Какаши откладывает кунай, упирая его острием в отставленную ступню.       — Не ёрзай.       — Да, сенсей. Простите, сенсей.       Какаши хватается за ремень, тянет, заставляя Сакуру опрокинуться и прижаться к нему спиной. Свободной рукой он грубо и жадно мнёт её грудь, покатывает и обводит пальцами сосок, влажно выдыхает в плечо. Сдавленное горло срывается стонущим хрипом, и Какаши тут же бросает ремень. Сакура дышит, рывками хватая воздух, пока не чувствует, как чужие пальцы очерчивают края раскрытых губ. Бессознательно она ловит их, перекатывает на языке и посасывает, старательно и тесно обхватывая.       — Умница, — шепчет Какаши ей в ухо, покусывает мочку, мешая сладкую боль с нежными поцелуями.       Влажные пальцы выскальзывают изо рта, и Какаши легко подталкивает её в спину. Сакуру опрокидывает животом на постель, и она выставляет бёдра выше, покорно вжимая лицо в простынь, молчаливо ждёт. Восхитительное предвкушение, слишком сладостное ощущение полной власти. Какаши завороженно проводит между ног, задевая мягкие складки. От лёгкого прикосновения Сакуру трясёт, как в лихорадке. Какаши и сам сгорает, в паху тянет и ноет от возбуждения.       — Ты сложила взрывные печати, Сакура? — продавливая ком в горле, произносит Какаши, быстрее её лаская.       Вместо ответа Сакура громко стонет.       — Сакура? — требовательнее произносит Какаши, делая по-другому, глубже и острее, так, что она всхлипывает, скулит и прижимается к его руке.       — Да, сенсей! — она почти кричит это, совершенно не разбирая, о чём он спросил.       Какаши убирает руку, и Сакура разочарованно хмыкает, но пока ещё не смеет просить.       — Сюрикены, Сакура?       Заведённые за спину кисти стискивают и мнут верёвку, Сакура покусывает губы, трётся лбом о матрас, и повязка скатывается с головы. Какаши цыкает.       — Простите, сенсей, — взгляд шальной, поплывший, расширенные зрачки теснят зелень к ободку радужки.       — Сюрикены? — повторяет Какаши, загребает широкой ладонью растрёпанные розовые пряди и тянет. Боль слегка отрезвляет, Сакура привстает, тянется за его рукой, запрокидывая голову на подставленное плечо.       — Взрывные печати, Сакура? — Какаши прижимает её голые бедра к паху, упирает в промежность колом стоящий член, тянется и распутывает веревки. Мучительно медленно и сосредоточенно, не переставая говорить ей: — Медикаменты, Сакура?       — Да-а, — протяжно, развратно-грязно стонет Сакура, потираясь об него.       — Обмотки, Сакура?       — Да!       — Свитки с оружием? — Сохранять холодный тон, равно как и какое-то подобие холодного рассудка, не получается, Какаши, срывая остатки веревок, прижимается, кусает её плечо.       Под губами податливая мягкость, сладковатый вкус вишни, смешанный с неповторимым запахом возбуждения. Конечно, весь этот допрос — чушь полнейшая, завтра придётся перетряхнуть сумку заново, проверяя, всё ли они упаковали перед походом на миссию, но пока что доставляет слишком яркий интерес заставлять её раз за разом выдыхать «да» на все вопросы.       Сакура поводит освобожденными от пут плечами, руки ещё дрожат, упираясь в постель, и она привстает, подталкивая его отпрянуть, не мучить её больше ожиданием.       — Последнее, Сакура… — договорить он не успевает.       Сакура заходится судорожным вдохом и умоляюще шепчет:       — Пожалуйста.       Член скользит во влажное, и Какаши проваливается, едва не кончает только от того, как тесно и жарко внутри. Вибрирующей волной вскидываются под руками худые бедра, не давая притормозить, опомниться, и, кажется, даже не давая вздохнуть. Какаши слишком резко, быстро врезается в неё. До сладкого онемения на кончиках пальцев, до дурного забытья. Сакура бьёт ладонью о постель, изламывая в стоне раскрытые губы, и Какаши только от этого вида, сладостного и невозможного, пропадает. Судорожное, на грани фантомного, пульсирующее сжатие вырывает уже у него грудной низкий стон, и паточно-липкое удовольствие обволакивает, взрывая под зажмуренными веками дрожащее и разноцветное.       Когда он наконец приходит в себя, перед глазами розоватые пятна на щеках, склеенные в иголочки влажные ресницы, тёмные линии, ровно отпечатанные на шее. Превозмогая тяжелую дремоту, Какаши накрывает ладонью голое плечо, поглаживает красноватый след от веревки.       Сакура лениво ластится ближе и шепчет сонно:       — Завтра уберу.       Он не просит прощения, знает, что подчинить Сакуру себе было для него так же приятно, как ей — подчиниться. Всерьез причинить боль он бы не посмел, никогда.       Окончательно проваливаясь в сон, Какаши подтягивает её ближе, устраивает подбородок в раскрытой ложбинке шеи, выдыхает медленно. Уже во сне он ловит чужое, съеденное сном и оттого почти нереальное «люблю» — и улыбается.