A Happy Medium

Этому семейству, похоже, никогда не дадут передышки. Они едва успели вернуться в 2019 год, а Клаус, конечно же, уже спасается бегством. Оказалось, того двадцатиминутного «лёгкого ужина» в шестидесятых хватило их дорогому отцу с лихвой. Надо было сразу понять, что после такого полного провала он решит, что они не стоят его усилий. К сведению, Клаус знал, что будет катастрофа, даже без того, чтобы Ваня взрывала стол, Лютер устраивал стриптиз, а Бен решил завладеть чужим телом. О Боже, Бен. Да, похоже, маленький Номер Шесть был единственным, кого Реджи решил исключить из своей кампании по «отречению». По правде говоря, они всегда считали его лучшим из них. Если бы Клаусу пришлось выбирать, кто должен остаться, он бы выбрал Бена. Но с того самого момента, как этот тип появился — со своими бесформенными волосами, жестоким оскалом и всем тем, что там умерло у него над верхней губой — Клаус был уверен в одном: это не Бен. Он нутром чует: его брат ушёл. Ушёл навсегда. Его здесь нет. Он едва осознаёт, что Пятый кричит «БЕГИТЕ», и почти не чувствует, как рука Эллисон тащит его из комнаты. Сердце колотится, в висках пульсирует, и только треск, вспышка синего света и мысль «о Боже, меня сейчас стошнит» вырывают его из паники. Клаус поднимает глаза. Они в переулке на другом конце города. Стоп, он знает этот переулок. Как они-? Ах да, это Пятый перенёс их. Точно, его сейчас определённо стошнит. Братья и сёстры разбросаны по полу в разных степенях дурноты. Лютер побеждает в номинации «самый позеленевший», склонив голову между коленями. Пятый тараторит, проглатывая слова, и Клаус с трудом улавливает суть: «Как мы могли так всё испортить? У нас наконец-то был шанс, мы... где, во имя ЗДРАВОГО смысла, мы облажались?!». Теперь говорят Диего, и Эллисон, и Ваня. Но Клаус снова отключается, потому что в голове всё ещё крутится... Бен. О Боже, Бен.

———————————

Эллисон быстро распускает слух, чтобы увести их с улиц в безопасное место. Это старый жилой дом — кажется, Клаус однажды здесь бомжевал в 2013-м? Или в 2014-м? Он точно узнаёт этот запах (бессмертная комбинация мочи и мусора) и опасно провисшую западную крышу. В любом случае, она очень мило попросила владельца разрешить им остаться, и тот не смог отказать. Здание разваливается и ждёт капремонта, но у них есть крыша, тепло и вода — не говоря уже о том, что это на противоположном конце города от их дражайшего, бывшего отца. Все перебивают друг друга, и Клаус слушает, честно. Просто на удивление ему нечего сказать. Пока Лютер не встрял: «Но как же Бен? В этой временной линии он жив, мы не можем просто…». «Это не Бен». Клаус чувствует, как все взгляды обращаются к нему. «Бен умер семнадцать лет назад. А потом ещё раз в 1963-м, когда спас наши задницы. Он ушёл. Пуфф!». Клаус демонстрирует это взмахом рук. «Он двинулся дальше. Он не вернётся». Они все таращатся на него, и Клаусу приходится опустить глаза. Он точно не смотрит на Ваню, потому что это не её вина. И не на Диего, который был так близок к возвращению своего младшего брата. Вместо этого Номер Четыре смотрит на свои руки. Опять заговаривает Лютер: «Слушай, Клаус, я понимаю, но мы не можем просто…». Клаус не хотел смеяться. Но за последние несколько дней слишком многое произошло, и он чувствует, что просто лопнет, если не выпустит из себя этот сдавленный смешок. «Нет, эмм... по-моему, ты не понимаешь. Он У. М. Е. Р. Умер. Поверьте специалисту, ведь это как бы моя фишка. Тот, кого мы видели, не знает нас. Ему на нас плевать. Это. Не. Бен», — выдыхает Клаус. Братья и сёстры смотрят на него, потом снова начинают говорить, а потом говорят ещё и ещё. Клаус уходит.

——————————————————

Прошло три дня. Возможно, они становятся в этом профи, потому что как-то умудрились тут же войти в ритм. Пятый, как это у него водится, пытается связаться с Комиссией — он ломает голову, как разобраться с явно катастрофическими изменениями, которые они натворили в 63-м. Но пока что ответа нет, и они даже не могут попасть в штаб-квартиру через свой зловеще шипящий портфель. Это совсем не способствует снижению давления Пятого. Клаус, честно говоря, считает, что малышу не помешал бы сон. Эллисон и Ваня держатся вместе, прорабатывая варианты, как достать денег и вообще жить, оставаясь незамеченными в этом незнакомом им городе. Клаус слышал их тихие перешёптывания о жизнях, которые они оставили, и о потерянных в прошлом возлюбленных. Они цепляются друг за друга, как и полагается сёстрам. Клаус теребит свои жетоны и отчаянно старается не думать о том, кого он оставил позади. Должно быть, ад замёрз, потому что Лютер и Диего за всё это время ни разу не подрались. Они теперь команда, команда «ноль», и Клаус слышит, как они обсуждают планы и стратегии — как защититься от так называемой Академии Спэрроу. От так называемого Спэрроу Бена. Клаус курит. После своего небольшого «выступления» в первый день он держится в стороне. Он отпускает колкость, делает странное замечание или шутит, но знает, что он здесь как пятое колесо в телеге. Все остальные в парах, и Пятый у руля. Каждому есть что внести в общее дело, но он-то знает, что ему нечего сказать о стратегии, путешествиях во времени или конце света. Поэтому, когда он незаметно исчезает во время ужина (это китайская еда навынос, потому что Диего скучал по ней в больнице), никто не удивляется и не обращает внимания. Ему просто... ему нужно выбраться оттуда, ладно? В этом комплексе не хватает воздуха. И хотя у них милостиво есть свои комнаты, они пустые и гулкие, и он не может сосредоточиться. Поэтому Клаус поднимается наверх. Крыша здания грязная и серая, зато тихая. Клаус выдыхает воздух, о котором даже не знал, что задерживал. Он готов выпить. Усевшись на краю, свесив ноги вниз, он достаёт сигареты и осматривает панораму города. Вздыхает, прикуривает и прикладывает сигарету к губам. Вид отсюда, кстати, неплохой. Жаль, что он не один. На самом краю выступа стоит женщина. Она высокая, с длинными коробчатыми косами и серебряным пирсингом в перегородке носа. Ей не больше двадцати трёх или двадцати четырёх лет. На ней яркая синяя кожаная куртка и рваные чёрные джинсы. А бок её головы провален внутрь. Она покачивается взад-вперёд, на пальцах ног над краем, и тихо бормочет что-то себе под нос. Ерунда, как он полагает, совершенно бессмысленная, но, честно говоря, именно так Клаусу и нравится. Она явно далека от вменяемости, и да, это грустно и всё такое. Слишком молода, невинность потеряна, тра-ля-ля. Но Клаус сейчас не в настроении, чтобы на него кричали, спасибо. Он решительно пытается её игнорировать, сосредоточившись на тихом гуле города и доставая фляжку из куртки. Но тут меняется ветер, или рассеивается дым, и он улавливает лишь часть того, что она говорит. «— В карету вежливый сеньор с бессмертьем звал гостей… Неспешно ехали мы с ним…» Он замирает. Да... это что-то напоминает. Клаус никогда не был любителем литературы. Несмотря на все усилия Папочки дать ему самое прекрасное и напыщенное образование, большинство великих романов и прозы, которые его заставляли читать в детстве, пролетали мимо. Просто не его тема, судитесь с ним. Но Бен? Бен всё это поглощал. Чтение было его темой, всегда. Настолько, что он умер с книгой в кармане, которая последовала за ним за грань. У него всегда находилась ёмкая цитата или вымышленная аналогия, чтобы добавить к ситуации, и он постоянно пополнял свой арсенал — мёртвый он или нет. По знакомству и чудом Клаус за эти годы кое-что запомнил. Ему требуется мгновение, пока он позволяет следующим строкам пройти сквозь себя, постукивая пальцами по холодной металлической фляжке, но по мере того, как девушка продолжает бормотать, он наконец вспоминает стих. Или, по крайней мере, где он его слышал в последний раз. Это был его второй заход в рехаб, прекрасный подарок по решению суда за... знаете что, Клаус, по правде, и не помнит? Какой бы ни была причина, он был там — три дня, и да, это была полная задница. Метадон, конечно, был отличным, но он мало что мог сделать с гулом призраков, которые начинали преследовать его, как только последняя нормальная доза наркотика ослабевала, проникая мимо его чувств, пока мучительная, неискренняя групповая терапия тянулась и тянулась. Прошло несколько дней, легко — он жил на полусогнутых годами. В то утро всё было в порядке: пятизвёздочный государственный сервис, как обычно. Но тут часы пробили двенадцать, и вдруг... вдруг... В спортзале. В библиотеке. В художественной комнате — в его комнате. Они были повсюду, каждую минуту, и Клаус... Клаус сходил с ума. К трём часам ночи его можно было найти, свернувшегося калачиком в углу комнаты, с руками, обхватившими голову, шепчущего, молящего, умоляющего. Конечно, его соседям по комнате было наплевать — бормочущие безумцы были неотъемлемой частью опыта реабилитации, справедливости ради. Они просто оставили его в покое, прячась от любых новых друзей, которых, казалось, давали ему его пристрастия, пока его ногти всё глубже и глубже впивались в плоть. А призраки всё приближались, и приближались, и приближались. Клаус был один. Только он, он и призраки, и они были так чертовски мертвы, и может, он сам мёртв... Но сквозь шум говорил Бен. Бормотал низким, приглушённым и нежным голосом, паря прямо у его уха. «Я Смерти шла наперекор, он осадил коней: в карету вежливый сеньор с бессмертьем звал гостей…» Если бы Клаус мог, он бы закатил глаза. Вот спасибо. И надо же, Бен, выбрать именно это время. Но это было приятно. Голос Бена был успокаивающим и мягким — ритм стихотворения знакомым и надёжным. Клаус цеплялся за каждое слово, за каждый стих, как за спасательный круг. В тот раз он прошёл рехаб. Все тридцать дней, детка. Думал, что на самом деле собирается завязать. Ха. Но всё равно, это было мило со стороны Бена — не спать вместе с ним. Не то чтобы у него был большой выбор, привязанный к нему, но он мог бы уйти в другую комнату или что-то в этом роде. Избавить себя от этой духовной головной боли. Вместо этого он читал ему стихи. Погружённый в мысли, Клаус не замечает, как пялится на девушку, пока она не смотрит в ответ. Он не должен их признавать, ему бы пора уже знать, как надо. Они слишком бессвязные, слишком надломленные, чтобы иметь смысл, и они только... Ну, на этом его вечерние планы заканчиваются. Он собирается встать, когда... «О, привет?» Она говорит с ним. Голос у неё тихий, но нежный, а брови нахмурены, будто она пытается что-то вспомнить. Клаус чувствует рывок в животе. Низкий. Холодный. Знакомый. Чёрт, думает он. Сейчас не время для того, чтобы его силы выделывались, тем более рядом со случайным призраком. Меньше всего ему нужно, чтобы они стали дружелюбными, тактильными, и, честно говоря, после той недели / месяца / трёх, блядь, лет, что у него были, Клаус просто слишком устал для всей этой дряни. Она говорит снова. «Привет? Ты на меня смотришь? Вообще-то, пялиться невежливо, знаешь ли?» «Да. Да, прости, я просто...» Он отвечает автоматически, всё ещё сосредоточенный на своём метафизическом зуде. Этот рывок есть, и он распространяется на его руки, но она не светится — и не движется к нему. Она просто смотрит, одним глазом, конечно, но кажется скорее любопытной, чем чем-лилибо ещё — разглядывает Клауса, как будто он тут самый странный. Как будто это он стоит на краю высокого здания с половиной отсутствующего лица и что-то бормочет. Ладно. Хоть какое-то разнообразие. Клаус решает рискнуть. «Это просто... это стихотворение? То, что ты...» читала, напевала — мучительно бормотала в бесконечном цикле мучений… «...декламировала? Что это?» Удивительно, но она улыбается в ответ. «А, это? Это Эмили Дикинсон, конечно». Да, это имя звучало знакомо. «А почему ты спрашиваешь?» Она говорит это буднично — как будто они сидят в кофейне или в классе. А не на одинокой крыше, с половиной мозга, свисающей наружу. «О, эм, просто…» Давай, Клаус. Предложениями, пожалуйста. «Мой брат мне его читал. Он любитель вот таких ботанических, литературных штучек». Он был любителем таких штучек, Клаус — был. Теперь она идёт к нему, не обращая внимания на обрыв с четвёртого этажа слева, и Клаус не может не напрячься. Три года трезвости кое-что сделали с его страхом перед мертвыми, но, знаете ли, старые привычки умирают с трудом (а Клаус был весь про старые привычки). «Я её изучала. В колледже, в смысле. Она одна из моих любимых, вообще-то». «А, понятно». Ещё одна неловкая пауза. Как ни странно, Клаусу не нравится тишина. «Э-э... она что, много таких стихов написала? Они все такие депрессивные?» Она улыбается — в её полусером глазу вспыхивает искра. «Ну, это, вообще-то, хороший вопрос». Ага. Кажется, он её завёл. Она говорит быстро, о схемах рифмовки, метафорах и множестве других вещей, о которых Клаус ни черта не смыслит, и, не совру, это всё пролетает мимо его головы. Честно говоря, это гораздо больше территория Бена, чем его. Но это почти мило. Клаус много слушал разговоров за последние несколько дней, и какое-то облегчение, что речь не идёт о взрывающейся луне. Бог знает, как долго эта девушка мертва, и тут какой-то бывший супергерой спрашивает её ни с того ни с сего о какой-то строчке, и она срывается с места. Он решает: Бену она бы понравилась. Клаус слушает ещё немного, но тут она внезапно умолкает — возможно, замечает, что его взгляд потускнел. «Прости, я… я слишком много болтаю, не стоило, я…» Клаус тут же реагирует: «Нет-нет-нет-нет! Всё нормально! Я просто не особо, хах, разбираюсь во всём этом, вот и всё». В конце он выдавливает слабую улыбку. Старается не думать о том, как же больно лицу, словно он совсем отвык улыбаться. Господи, ну и развалина. Девушка нервно опускает взгляд, словно боится снова заговорить. Честно говоря, довольно жалкое зрелище. Будто... будто она к такому привыкла. И от этой мысли у него что-то сжимается внутри. Обычно Клаус не позволяет незнакомым призракам болтать с ним так долго, но... У него были тяжёлые последние дни (годы). И ему чертовски нравится её септум. «Так, эм-м... как тебя зовут?» Она поднимает глаза. «Кристина». Клаус улыбается. «Красивое имя». Он всегда так говорит, но на этот раз искренне. Она опускает голову, уставившись на свои ботинки, и начинает теребить руки. «И что ты тут делаешь, Кристина? — мягко спрашивает Клаус. — Вид, конечно, неплохой, и всё такое...» Она оглядывается, словно впервые видит, где находится. «О, я... эм, живу здесь? То есть, жила. Мы с моим парнем ходим... ходили сюда постоянно». Она снова поворачивается к нему. «А ты почему здесь?» Это простой вопрос. «Сбежал от своей придурочной семейки. А ещё, эм-м, предаюсь одним из своих многочисленных пороков». Он машет левой рукой, в которой дымится сигарета, а затем правой, сжимающей его верную фляжку с туго закрученной крышкой. Кристина усмехается, но тут же осекается. «Господи, я бы сейчас убить была готова за сигарету». Клаус виновато улыбается. Прости, милая, знакомое чувство. Он подносит сигарету ко рту, но тут что-то далёкое и смутное щёлкает у него в голове. Там, в Далласе, в первые недели после «приземления», они с Беном много баловались с его способностями. А что, собственно, ещё было делать? Конечно, не всё получалось сразу, и без происшествий не обошлось — Клаус (был) уверен, что Бен никогда не даст ему о них забыть. Но к 1963 году он уже делал Бена материальным на автомате — почти не задумываясь. «Иди в задницу, Реджи». Но, между делом, они обнаружили и кое-что ещё. Бен не мог есть. Бен не мог пить. Бен не мог спать. Но он мог дышать. Ну, вроде того. Достаточно похоже, чтобы однажды ночью они вдвоём чуть не разбудили весь автобус. Клаус невольно улыбается, вспоминая тот восторг, который они разделили, когда ледяное «дыхание» Бена впервые запотело на зеркале заднего вида. Выводя свою пародию на Патрика Суэйзи на новый уровень, он даже начал, заскучав, оставлять Клаусу послания на окнах. Крутой трюк для вечеринок, не более. Может, сошло бы за фишку, если бы они захотели пугнуть парочку «пиджаков» между своими мелкими представлениями. Но если он мог заставить призраков делать это, может… Он протягивает левую руку, концентрируясь на узле в животе, и подзывает Кристину. Она поднимает бровь (свою единственную бровь) и, наклонившись, ахает, принимая сигарету в руку. Пробуя, она подносит её к губам. Вдох. Задержка. Выдох. Крышу окутывает облако дыма. Клаус чувствует, как из него вырывается смешок, и через мгновение Кристина присоединяется к нему. «Обалдеть, чувак, как ты это сделал?», — ухмыляется она, делая ещё одну затяжку. Клаус пожимает плечами: «А, знаешь, у меня свои секреты». Теперь они оба улыбались, и что-то внутри него расслабилось, самую малость. Следующие несколько часов он узнает всё о Кристине — и какой же интересной дамой она оказывается. Лет десять назад она жила в их доме со своим парнем, была бедной студенткой, пока здание не закрыли на «капитальный ремонт», что бы это ни значило. Она любит чай латте. Её мама из Сенегала. Она очень жалеет, что так и не завела кошку, плевав на то, что сказал бы хозяин квартиры. Ей говорили, что на занятиях нужно быть поактивнее. Её парень часто где-то шляется по ночам. У неё иногда болит в груди. Она упала с крыши. Это был несчастный случай. Они с друзьями из колледжа устроили здесь вечеринку, что-то вроде празднования  конца семестра, и всё вышло из-под контроля. Была выпивка, немного таблеток, и, пока они танцевали и толкались, она полагает, они просто не заметили её у края. Момента удара она не помнит. Клаус не знает, что на это ответить, кроме: «Мне жаль». Кристина пожимает плечами: «Ты не виноват. Да и никто, наверное, не виноват, я просто…». Она вздыхает. Клаус готовится к воплю, к визгу. В такой-то момент он бы её не осудил. Она шепчет: «Почему они меня не видели?» Оу. «Я была прямо у края, а они просто... не заметили меня. Он просто…». Она изо всех сил старается не заплакать, прикрывая рот рукой и подавляя всхлип. Они минуту сидят в тишине, и Клаус чувствует, как оно оседает в груди тупым, тяжёлым грузом. Горе. Желание — жалкое — быть замеченным. Ага. Клаус протягивает руку, пересекая границу между двумя тротуарными плитами. Кожа Кристины прохладная и гладкая, и её рука тут же оборачивается, чтобы принять его собственную, испачканную чернилами ладонь. Когда он переводит взгляд, она уже смотрит на него, и он что, сходит с ума, или?.. Теперь у неё два глаза, ярких, ясных и широко распахнутых. Её лицо больше не выглядит осунувшимся, оно гладкое, молодое и живое. Вот это да. Он должен ей что-то сказать. Что-то утешительное, доброе, и всё то, чем ему так тяжело быть. Он сглатывает. «Ну, того, кто знает так много о, как её там, Дикинсон? — тихо, немного смущённо, говорит Клаус. — Да, того, кто так много знает о ней, о поэзии и прочем занудстве, которым ты занимаешься, сложно не заметить». Её улыбка могла бы зажечь звезды. Клаус ощущает, как этот узел в груди покалывает, словно он прикоснулся к печке в морозный день. «У тебя куча достоинств, Крисси, — усмехается он, — если люди этого не видят, то это их проблемы, понимаешь?» Теперь она краснеет.  Прохладное синее свечение разливается по её щекам. «Ну, не знаю, я…»,— она замирает. Клаус хмурится: «Эй, ты в порядке?» Они стоят неподвижно, пока она не выдыхает: «Думаю, я могу уходить». А? Ох. Свечение вокруг её лица расширяется, пока она не оказывается окутана бледным, мерцающим синим цветом. Оно мягкое, яркое и знакомое, похожее на то, что окружало Бена, когда он вызывал его. Когда он делал его материальным на несколько секунд, чтобы надрать кому-нибудь задницу или передать соль. Как то, что было, когда он очнулся в здании ФБР. Когда у него в голове вспыхивало и пульсировало. Когда Бен... Свечение скользит по её темной коже и заставляет пирсинг искриться. Она встаёт, протягивает руки, и частички света заставляют её образ мерцать и распадаться. Но она не боится, напротив, кажется счастливой. Благодарной. Умиротворенной. Клаус понимает, что происходит. Он тоже встаёт, отбрасывая ноги от края, и слабо протягивает руки, пытаясь её успокоить. По правде говоря, это, вероятно, ему нужно успокоиться. Кристина, кажется, это замечает. «Клаус, все в порядке, — улыбается она. — Думаю, со мной все будет хорошо. Кажется, я ждала этого всё это время». Она снова берет его за руку, хотя та уже начала исчезать, уплывая вверх, к небу. «Я была здесь так долго, я...». По её лицу текут слезы. «Я даже, кажется, не была здесь. До сегодняшнего вечера я просто... просто проходила сквозь всё, я…». Она проводит большим пальцем по его ладоням [ПРИВЕТ, ПРОЩАЙ]. «Спасибо, что поговорил со мной. Кажется, мне просто нужно было поговорить. Быть услышанной, вот и всё, в чём я нуждалась». Она смотрит на него — по-настоящему вглядывается в него. Клаус смотрит в ответ. «Я у тебя в долгу, — настаивает Кристина, протягивая свои мягкие от дыма руки. — Я должна тебя отблагодарить, не знаю…» Она наклоняется ближе. «Я могу что-нибудь для тебя сделать?» Клаус не знает. Вот что произошло с Беном, — смутно думает он. Она уходит, отправляется в великое Неизвестное. Этот милый новый друг-призрак, которого он едва знает, движется дальше, и он снова останется один. Но она так счастлива. Так счастлива — и он тоже это чувствует. Прямо здесь, в центре груди, это чувство разливается, словно он погружается в тёплую пенную ванну. Это то, что чувствовал Бен, когда уходил? Он был... умиротворен? Он надеется. Клаус искренне, по-настоящему надеется. Они направляются в одно и то же место? Может быть. Может быть. Он сжимает её руку в ответ. «Можешь! Да, можешь! Эм…» Как бы Клаусу это сформулировать? Он не поэт — Бог свидетель, это правда, — а она уходит, она уходит. Чёрт. «Если ты, э-э, если увидишь моего брата? — запинается он, пропуская руку через спутанные волосы. — Его зовут Бен, невысокий такой, с щупальцами в животе?» Он сглатывает. «Скажи ему, э-э, скажи ему, что Клаус передаёт привет? И что э-э…» Она почти исчезла. Быстрее, давай, мозг, ты можешь. Думай. Образ проносится у него перед глазами. Он ухмыляется. «Я рад, что мы сбрили его дурацкие усы, когда нам было пятнадцать. Я настаиваю, они стали бы только хуже, ясно? — он тихонько смеётся про себя. — Ты можешь… можешь передать ему это от меня?» Кристина кивает: «Конечно, конечно, могу! Я его поищу!» Её голос отдаётся эхом, словно из огромного пустого пространства. «Пока, и ещё раз спаси-…» И тут Клаус остаётся один. Над городом взошло солнце. Золотистый свет растекается по башням и уличным фонарям, а дороги начинают гудеть от утреннего трафика. Бледно-синий цвет тает, превращаясь в тёплый, убаюкивающий оранжевый. Клаус чувствует тяжесть. Ему нужно поспать — когда он в последний раз это делал? Лет пятьдесят назад. Но при этом он спокоен. Отдохнувший. Умиротворенный. Он понимает, что это не его чувство. Оно кажется далёким, он словно ощущает его по доверенности — как нежную мелодию, доносящуюся с оживлённой улицы. Но всё равно приятно, пока он стоит, наклонившись с крыши, и разглядывает редких бродящих внизу пешеходов. Куда бы она ни отправилась, куда бы ни ушёл Бен, там, должно быть, всё хорошо. Небеса, по его опыту, не так уж плохи. Надеюсь, маленькая девочка накроет там хороший стол. Спускаясь по лестнице и проникая в свою пустую комнату, он не уверен, что именно он сделал этой ночью. Он завёл друга. Он оплакал своего брата, совсем немного. О, и вот, о чем он подумал: фляжку-то он так и не открыл. Выкурил полпачки, но ни капли алкоголя для Номера Четыре — ни единой. Ура. Что-то подсказывает ему, что всё это вместе взятое означает что-то важное. Какое-то большое откровение, которого он, возможно, ждал. Своего рода озарение. Но прямо сейчас он слишком устал для всего этого дерьма. Он падает лицом вниз, засыпая под знакомый ритм, стучащий в голове.