A Happy Medium

На крыше стало как-то тягостно, поэтому в следующий раз, когда Клаусу понадобилось проветриться, он решает выйти прогуляться. Он не хотел зацикливаться на кто или почему — можно списать это на его обычную тягу к бродяжничеству. Но, скажем так, эта семейка «Брэди» снова в деле. Пятый и Диего сводили всех с ума, взяв на себя руководство, пока пытались выяснить, как связаться с Комиссией. Задача непростая, особенно когда нужно избегать дорогого Реджи и их дешёвых копий-заменителей. Идут разговоры о том, чтобы начать с ними бой, пошпионить в Академии ради информации и устроить полноценное ограбление времени, или что-то в этом роде. Клаусу, в который раз, совершенно нечего предложить, и у него складывалось очень тонкое впечатление, что он всем мешает. Всё, что он сделал, это влетел в комнату и запрыгнул на кухонный стол. Он не хотел, чтобы бумаги разлетелись. И уж тем более не хотел опрокидывать кофеварку. Особенно на те самые бумаги. Да, это не прошло даром. Он никогда не позволял их неприятию так влиять на себя. Не по-настоящему. И будь он проклят, если начнёт сейчас. Но что-то в последнем шипении Пятого — вали отсюда, ты бесполезный идиот, за которым последовало не видишь, тут взрослые работают, — возможно, это задело. Сильно.  Неважно, что это был первый раз за три дня, когда он оказался с ними всеми в одной комнате после... после Крисси. Неважно. Так что он отправился на прогулку. Он гулял уже несколько часов, вновь открывая для себя улицы, которые называл домом столько лет. В основном всё то же самое, за исключением пары мелочей тут и там — новое название магазина, пропавший ресторан или рекламные щиты по разные стороны дороги. Но в некоторых отношениях всё это было слишком знакомо. Он решительно проходит мимо своих старых притонов, бросая взгляд в надежде на лёгкую ностальгию, но натыкаясь на... желание. Не потребность, но... Ну, тот самый голосок, что управлял его жизнью с подросткового возраста, всё ещё мурлычет ему на ухо, ладно? — он всё так же вездесущ, несмотря на его хорошее поведение. Алкоголь притуплял остроту, но его толерантность слишком высока, чтобы он мог хоть немного коснуться его проблем или его способностей. Может быть, доза чего-то покрепче поможет? Это заманчивое предложение, и, вероятно, оно всегда будет таковым. Но впервые, после трёх лет трезвости, оцепенение и кайф, которые обещают таблетки, кажутся далёкими. Это уже не то всепоглощающее отчаяние, каким было раньше. Он не прикасался к выпивке с момента их прибытия, и когда он замечает старого дилера, сгорбившегося у мусорного бака, ему требуется большая, но не вся его сила, чтобы уйти. Может, у него действительно, наконец, появилась хоть какая-то сила воли. Некий инстинкт самосохранения, что ли. А может быть, он хочет решать свои проблемы с чуть более ясной головой, даже если это означает быть окружённым обычными подозреваемыми — кровавым, полубезумным утренником трупов. Они, конечно, возвращаются, но медленно — лишь отдельные фигуры тут и там, пока они осваиваются в этом новом, дивном мире. Если он хочет что-то с ними сделать заранее, у него ещё есть время. Господи. Он даже скучает по культу. Не по удушающей одержимости — нежелательным лапаниям и бесконечной потребности в советах, которые даже Клаус понимал, что не в состоянии давать. Но по компании? Настоящей, живой компании? Когда-то это было довольно приятно. Приятно, когда тебе доверяют, пусть даже это доверие было ошибочным. Приятно быть нужным, быть желанным. Боже, как это жалко. И вот он идёт, и через несколько часов оказывается в Центральном парке. Он здесь давно не был (ну, технически, он здесь вообще никогда не был, потому что, ну, вы знаете, временные линии и всё такое), но в первом забеге он много околачивался здесь. Они с Беном приходили сюда летом, обычно когда погода была потеплее, а кашель, который часто преследовал Клауса, почти стихал. На самом деле, им обоим здесь нравилось. Было приятно просто наблюдать за дикой природой, смотреть на людей. Болтовня была успокаивающей, и в этом городе никто не обращал внимания на бормочущего, полураздетого наркомана. Парк, конечно, сейчас пуст. Нет даже избитых голубей или канализационных крыс, чтобы бросить на него пару грязных взглядов. Но Клаус проходит всего несколько метров, мимо заброшенной зелени и пустынной детской площадки, прежде чем останавливается. Она всё ещё здесь. Немного в стороне от дорожки стоит скамейка. По большому счёту, довольно новая — немного выбивается из общего фэн-шуя парка, — но уже со следами износа и потускнения. Кованое железо с деревянными планками, на вид ничего особенного. Это любимое место Бена. Отсюда всё ещё была видна дорога — с машинами и покупателями, снующими к главной улице. Однако, если посмотреть налево, можно было разглядеть и парковый пруд — зелёную траву и неподвижную воду. Если бы вы сели здесь в тёплый полдень, то увидели бы, как мимо проходят все: от неторопливых собачников до спешащих на работу людей и ссорящихся семей. В хороший день можно было даже увидеть уток. Маленькие фрагменты чужих жизней проплывали мимо, и Бен мог спокойно просидеть здесь часами. Если спросить Клауса, это была отличная локация, чтобы выкурить косячок. В любом случае, это было лучшее место в парке. Он секунду колеблется, прежде чем сдаться и подойти. Останавливается у края травы и на секунду замирает, чтобы прочитать знакомую надпись. «Мария Лопес-Хайд, 1938–2010. Навсегда присматривает за нами» Бену нравилась эта фамилия, потому что, ну, он же ботаник. Он как-то раз объяснял Клаусу все тонкости сюжета «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда»*, и, Господи, он, должно быть, читал её тысячу раз в детстве — знал почти наизусть. Оглядываясь назад, Клаус думает, что Бен, возможно, находил в этом какое-то утешение. Родство душ в идее человека, который изо всех сил пытается выпустить свою подавленную, внутреннюю тьму. Если честно, Клаус тогда не особо слушал. Он был рад, что брат говорит, но, чёрт возьми, перед тем как сесть, он закинул пару таблеток, и всё это звучало как-то заумно. Он задаётся вопросом, не достать ли ему как-нибудь копию. Книга довольно старая, может, найдётся в комиссионке? Можно попросить Диего составить ему компанию для «выхода в свет». Подобрать ему что-нибудь, что не кожаное, или, может, что-то ещё, чтобы подпереть дверцу их холодильника. Да ну. Он садится на (их) скамейку. Покопавшись в кармане пальто, он достаёт табак и папиросную бумагу (нормальные сигареты в этом таймлайне стоят чертовски дорого, да и рукам Клауса нравится эта задача). Это занимает всего минуту, и, не успев оглянуться, он уже ищет зажигалку и подносит дымящуюся самокрутку к губам. «Знаете, молодой человек, эти штуки вас когда-нибудь убьют». Господи, женщина. Рядом с ним сидит старушка — в белой ночной рубашке и толстом коричневом халате, накинутом на плечи. Её седые волосы распущены, лицо покрыто морщинами, а тёмные глаза нахмурены от раздражения. По крайней мере, Клаус думает, что это раздражение, или, может, беспокойство? Ему трудно сказать. «Ну, — продолжает она, — что скажете в своё оправдание?» Она явно мертва. Если её наряд был недостаточно убедителен, Клаус чувствует в животе знакомое подтягивание, а в жилах — холодок: знакомая парочка ощущений, которая означает, что она подпитывается им. Он притягивает её ближе. Ой. Он не хотел этого делать. Она все ещё смотрит на него, взгляд твёрдый и выжидающий, но не агрессивный. Впервые со времён той крыши кто-то проявил к нему столько интереса. Клаус пожимает плечами. «Да ладно, боюсь, вам не стоит волноваться, мэм. Смерть ко мне не липнет». Он подчёркивает это смелое заявление, наклоняясь и подмигивая. «Хм», — хмыкает она, оглядывая его с ног до головы. «Ты слишком худой, — ворчит она. — Бессмертный ты или нет, тебе нужно как следует поесть, мальчик». Тут она права. Еда всегда была в самом низу его списка приоритетов. Побочные эффекты зависимости, детка, даже после всего этого времени, что он на сухой волне. Он хочет отмахнуться от неё, снова уйти от разговора, но за её настойчивостью в глазах видна доброта. Он вздыхает, делая ещё одну затяжку. «Простите, дорогая, я слишком занят, наслаждаясь этой милой скамейкой, которая у нас тут есть». Она улыбается. Клаус не ожидал, что это сработает, молодец. «Вот спасибо. Её поставил мой внук, через несколько месяцев после того, как я ушла». О! «Погодите, вы — Мария?» Она мудро кивает. «Да. А кем ещё я могла бы быть?» Клаус пожимает плечами. Приятно познакомиться. «Не хочу вас расстраивать, дорогая, но вы не первая, э-э, мёртвая бабуля, которую я встречаю в этом парке. Мог бы коллекцию собрать». Она хмурится. «Ты очень невежлив, тебе когда-нибудь говорили об этом?» Клаус смеётся. «Женщина, они только это и говорят». «Хм». Разговор снова затихает. Клаус мог бы уйти. Он видит, что она явно привязана к этой скамейке — по тонким струйкам чего-то, соединяющим её с сиденьем. Если он уйдёт, она за ним не последует. «Знаешь, — задумчиво говорит она, — ты очень похож на моего внука. Он любит одеваться... эксцентрично». Она иллюстрирует последнее слово общим жестом сверху вниз в его сторону. Он примет это как комплимент. Этот кроп-топ — вершина моды из комиссионки, если она не в курсе. «Он такой хороший мальчик, — продолжает она, — он заботился обо мне, когда мой Хавьер умер, очень-очень хороший мальчик». Теперь она слегка улыбается. Она выглядит на все свои годы, но без того сурового взгляда, с которого начала, она меньше похожа на викторианскую классную даму и больше на бабулю с открытки. «Я водила его сюда, когда он был совсем маленьким. Такое приятное место. Мы расстилали одеяло, и отсюда, ну, мы могли видеть всё». Ух. «Да». Он, не задумываясь, тушит сигарету, и прежде чем Клаус успевает осознать, он уже отвечает. «Да, это отличное место, особенно, э-э, летом, знаете. Фургончик с мороженым паркуется прямо там, — он указывает на травяную лужайку справа, — и парень там супер-милый. Не прочь отдать остатки фруктового льда, если вежливо попросить». Несмотря на то, что могут сказать его братья и сестры, Клаус мог быть предельно вежливым, если хотел. Или если был голоден. Она улыбается. «А, это Генри. Прекрасный парень, он работает там с тех пор, как я впервые сюда переехала, о-о-очень давно». И прежде чем он успевает сообразить, Клаус уже слушает историю её жизни. Она родом из Англии и познакомилась со своим мужем, Хавьером, в университете, когда тот был по обмену. Она вернулась с ним, и они поженились. Открыли собственное небольшое кафе — он занимался готовкой, а она вела бухгалтерию. Потом были дети и внуки. Её муж умер за несколько лет до неё — мило. Прямо-таки идиллия. Мария ненавидела беспорядок, ведущих ночных ток-шоу и дождливую погоду («Мне хватило этого в Шропшире, спасибо большое»). Она научила своих детей, а затем и их детей, вязать, шить и печь. Она рассказывает ему о том, как вся её семья, кроме одного человека, переехала, и как она так и не освоила эти дурацкие мобильники. Она снова рассказывает Клаусу о своём младшем внуке — о том, как он любил навещать её и готовить с ней чили по рецепту её мужа каждое воскресенье. Он приходил даже тогда, когда ему приходилось совмещать работу и учёбу — после того, как он переехал на другой конец города. «Он был в отъезде, конечно, навещал друга, когда я умерла. Это было очень мирно — во сне, как и мой Хавьер...» Она останавливается, поправляя халат. «...он подарил мне эту милую скамейку! И он взял на себя управление рестораном, по крайней мере, он сказал, что сделает это, прежде чем я...» Мария снова останавливается, прочищая горло. Она хмурится, словно пытаясь что-то вспомнить. Да, Клаус знает этот расклад. Никакого прощания, классика призраков. Её семья, похоже, тоже не заглянула навестить их, вероятно, довольно дорогую скамейку. Как грубо, заставлять даму ждать. Это не самая трагическая история, которую он слышал от мёртвой женщины. Но, глядя на неё, маленькую на сиденье, но с прямой спиной, он не может не пожалеть её. «Не возражаете, если я спрошу, — размышляет он вслух, нарушая тишину скорее для себя, чем для кого-либо другого, — но какую еду готовил ваш дорогой муженёк? Потому что мне нужна более полная картина: мы говорим о высокой кухне или о ломтиках картонной пиццы за доллар?» Она снова улыбается. Видимо, Клаус продолжает говорить в правильном направлении. «Ну, семья матери моего мужа была из Мериды, поэтому мы унаследовали это маленькое местечко, полное его старых семейных рецептов. Прямо через дорогу, недалеко от Пя-» Клаус подпрыгивает, словно ему пнули под зад. «— от Пятой авеню? Рядом с "7/11" с коровой-статуей снаружи?» Мария вскидывает голову, глядя на него. «Да? La Riviera, откуда вы знае-?» Клаус хлопает в ладоши, и по его лицу расплывается улыбка. «Погодите, это значит, вы знаете Бобби и Брента?» Она моргает. «Вы знаете моего внука?» Чёрт возьми, Клаус знал. По крайней мере, знал в первый раз. Когда он покинул Академию много лун назад, Клаус не сразу оказался на улице. Некоторое время он ночевал на диванах — в основном, у «друзей», которых завёл в различных ночных клубах и барах. Если честно, все они сливались в одно целое. Но в течение одного месяца, в 2009 году, он жил у некоего мистера Роберта Лопеса и его тогдашнего парня, мистера Брента Саммерса. Он познакомился с ними примерно за неделю до этого в «Мерцании» (The Glimmer) — небольшом, местном и довольно затхлом баре на восточной стороне. Они все были молоды, очень пьяны, и их объединила любовь к блёсткам, шестидюймовым каблукам и Игги Попу. В то время Клауса только что вышвырнул очередной из длинной череды бывших парней (туда ему и дорога, как сказал Бен). Они танцевали после нескольких рюмок, и он вскользь упомянул, что ищет, где остановиться. Они знали друг друга всего несколько дней, но предложили ему свой диван без малейшего сомнения. Честно говоря, тот месяц был одной из лучших частей конца «нулевых». Клаус был в тепле и сухости, две «птички-влюблёнки» были до невозможности милыми, и, Боже, как же Бобби умел готовить. Клаусу даже удалось устроиться на небольшую работу в местном магазинчике, поскольку у него был домашний адрес и место, где можно принять душ. Он просто расставлял товары на полках, ничего особенного, но, чёрт возьми, в кои-то веки у него были деньги и крыша над головой. Одновременно. Победа. Они много смеялись, выкурили тонны травы, и Бену даже понравился музыкальный вкус Брента. Клаус не помнит, чем всё закончилось. Кажется, расстались они по-дружески. Что-то вроде визита родителей и необходимости произвести хорошее впечатление и так далее. Или, может быть, их домовладельцу не понравилось, что на их диване спит бродяга-наркоман, склонный к довольно громким ночным кошмарам. В любом случае, он не принял это на свой счёт. Клаус знал, что он — это слишком. Они потеряли связь, но последнее, что он слышал, это то, что они собирались пожениться. Если память не изменяет, они открыли небольшую закусочную недалеко от этой части города. Хм. Клаус смотрит на Марию, и его внезапно захлёстывает... что это? Господи, это исходит от неё волнами. Клаус не уверен, как это происходит, но что-то поднимается глубоко в его собственной груди и грозит выплеснуться наружу. Он регистрирует знакомое подтягивание и понимает, что снова это делает. Налаживает связь, выводит её вперёд. Словно свет, отражающийся между двумя противоположными зеркалами — снова и снова одно и то же. Дурацкие способности. Она явно привязана к этому месту. Это часть проблемы с могилами и мемориалами — призраки склонны оставаться там, куда их призвали. Жаль, на самом деле, потому что, если Клаус прав, её внук находится примерно в тридцати минутах ходьбы отсюда. Это тоже милая часть города, у него ещё не было возможности там побывать. Он встаёт, его куртка развевается, как плащ, на позднем ночном ветру. «Подожди, — спрашивает она немного строго, — ты так скоро уходишь?» Он ухмыляется. «Боюсь, да, голубушка. Хватайте свой плащ». Она поднимает бровь. «Прости, но я не могу уйти отсюда. Никогда не могла». Клаус широко улыбается. «Видите ли, я немного нарушитель правил». Он протягивает ей руку и подмигивает. С сомнением она берет её, и её глаза расширяются, когда она крепче сжимает бледные пальцы Клауса. Она встаёт, и привязки позади неё натягиваются. Он тянет её к себе, и линии рвутся — как сотня резинок, растянутых за пределы своих возможностей. Мария вздрагивает, делая долгий, глубокий вдох. «Как ты это делае-?» «— О, не беспокойтесь об этом сейчас, — легко успокаивает Клаус, — не хотите прогуляться?» Её руки крепко сжимают его предложенный локоть, и он уводит её сквозь деревья. Они идут в тишине (ну, Клаус, возможно, что-то напевает себе под нос), указывая на странные достопримечательности или забавные граффити, но Мария продолжает смотреть вверх, с вопросами в глазах. Они проходят квартал, затем ещё один и ещё один. Это немного долгий путь, но совсем скоро они достигают своей цели. Это милое местечко, украшенное гирляндами и потрёпанной краской. Здание выглядит так, будто оно стоит здесь уже давно. Слышится слабый аромат специй, от которого у Клауса урчит в животе, а входную дверь обрамляют два ярко окрашенных цветочных горшка. Мария ахает. Уже поздно, поэтому все клиенты давно ушли. Но там, прислонившись к кухонной стойке и постукивая ручкой по линолеуму, стоит довольно знакомый молодой человек. Он одет в поварской китель, с довольно привлекательным фиолетовым галстуком, повязанным на шее, и массивными черными ботинками, скрещёнными на грязно-белом полу (Клаус не может не одобрить). Он разговаривает с кем-то невидимым, пролистывая стопку счетов, прикусив губу. Ну, привет, незнакомец. Оседлая жизнь, видимо, Бобби к лицу, и это становится ещё более очевидным, когда другой мужчина, одетый во все чёрное, выглядывает из-за стойки. Он наклоняется для быстрого поцелуя в губы, не подозревая, что за ними наблюдают, прежде чем пойти развязать свой фартук. Это невыносимо по-домашнему — они явно всё ещё питают нежные чувства друг к другу после всего этого времени, и это до боли знакомо. (Клаус изо всех сил старается не думать о... ну, если он скажет, о ком, это будет значить, что он подумал об этом). Вместо этого он смотрит на свою спутницу, которая прикрыла лицо руками. Её глаза большие и блестящие, но она улыбается от уха до уха. Это озаряет её, доходя до морщинок вокруг глаз, когда она делает вдох. «О, он выглядит... теперь он выглядит очень хорошо, не правда ли!» Она смотрит на него. «Эта кухня безупречно чиста, о, мой Хавьер был бы так горд. И этот запах, он прямо как тогда, когда он был маленьким...» Это интересно. Мёртвая женщина тоже может чувствовать запах специй. Каждый день узнаешь что-то новое. Клаус чуть не стучится в окно. Эти ребята были хорошими — заботливыми. Они были рядом в его дерьмовое время, столько, сколько могли. Не так много людей делали это, когда он ушёл из дома, много лет назад. Но это было другое время, другая жизнь. Это были другие Бобби и Брент, и, честно говоря, Клаус даже не знал бы, с чего начать. Это не так больно, как поддельный Бен, но даже самые маленькие раны лучше оставить в покое. Бобби убирает бумаги и идёт присоединиться к своему партнёру на кухне, останавливаясь, чтобы выключить свет в зале. Клаус и Мария остаются одни под фонарными столбами. Клаус ругается. Это не о нём и его багаже (А разве не всё о нём? — подначивает знакомый голос). Эта милая маленькая старушка-англичанка заслуживает увидеть своего внука, и, чёрт возьми, он должен попытаться и... «— Я могу позвать их, если хотите? Вы могли бы, не знаю, попрощаться?» Она молчит мгновение, и Клаус задерживает дыхание, мысленно перебирая тысячу отмазок, которые он накопил за эти годы. Но затем она шепчет: «Он выглядит таким счастливым, — мягко улыбается Мария, — у него тоже такой милый молодой человек, я...» Она всхлипывает, закрыв глаза. «Он пошёл дальше, хорошо, да, он пошёл дальше». Ладно, возможно, часы посещения не требуются. Он не гордится тем облегчением, которое чувствует. Честно говоря, Клаус не был уверен, как его старые почти-соседи по комнате отреагируют на то, что какой-то чудак войдёт и заявит, что их мёртвая бабушка на проводе. Она снова молчит. Остаются только они вдвоём перед пустой витриной магазина — ни машин, ни прохожих. Он решает дать ей немного подумать, пока он сам наслаждается тишиной, проводя руками по кирпичной кладке. Но, к сожалению, Клаус плохо переносит тишину. «Так, эм, вы не шутили насчёт его чувства стиля. Честно говоря, клянусь, он украл половину моего гардероба, может быть...» Мария обнимает его за талию. Её халат мягкий, хватка сильная, и Клаус не может не подумать на мгновение о Грейс. Она всхлипывает, глядя на него. «О, спасибо! Огромное тебе спасибо!» Клаус бормочет, всё ещё осознавая удивительно сильное объятие маленькой старушки. Он бормочет ещё больше, когда она притягивает его к себе и целует в щеку. Хм. Ладно. Он уводит её от окна обратно к краю квартала, её рука всё ещё крепко сжимает его предплечье. «Молодой человек, спасибо, я была так-»,—она замолкает, глядя себе под ноги. Клаус чувствует, как по его спине пробегает дрожь. «Что это, я... Я чувствую себя... Я, кажется, сейчас...» Клаус моргает, трясёт головой, но да, он прав. Это тот самый свет, что и несколько ночей назад, и он расходится по её кончикам пальцев и поднимается по рукам. Он искрится в её глазах и мерцает в серебристых волосах. Но в отличие от Крисси, которая с радостью оседлала ту чудесную волну в небытие, Мария, кажется, не понимает, что происходит. «Нет, нет, нет, не паникуйте, — заикается Клаус, размахивая руками, — не паникуйте, всё в порядке. Эй! Мария!» Она смотрит на него, крепко сжимая его руки. «С вами всё хорошо, всё в порядке. Разве вы не чувствуете?» Он чувствует. Боже правый, Клаус чувствует это полностью. Это то самое странное, отрешённое спокойствие, наполняющее его грудь и желудок. «Думаю, это ваш выход, мэм, — кивает он, пытаясь совладать с собственным сердцем, — вас ждут в великих небесах». Он потирает большой палец о меховую оторочку её халата и пытается выровнять своё дыхание, чтобы она могла следовать за ним. Её лоб морщится, синхронно в двух телах, а затем расслабляется, когда она понимает. «О, я понимаю, — говорит она, словно разгадывая кроссворд, — кажется, понимаю, да». Она снова улыбается — это мудрое, просветлённое выражение, которое умудряется успокоить даже подрагивающие нервы Клауса. «Думаю…думаю, я готова. Готова снова увидеть моего Хавьера, кажется». Клаус соглашается. Её образ начинает... рассыпаться. «Конечно, я хочу сказать...» Он не силен в этом. Что ему сказать? Что-то ободряющее или утешающее, наверное. Что бы он сделал обычно? Наверное, что-то непристойное. А что бы сделал Бен? Клаус кивает. «Что ж, вы ждали очень долго, — пытается он, подмигивая, — уверен, он скучал по вам, юная леди! Идите, схватите его!». Он улыбается, подталкивая её в бок. Мария смеётся, звук вырывается из неё восхитительным потоком. «Я пойду! Обязательно!» Её свет отражается от тротуара и стекла. Клаус рассеянно задумывается, сможет ли кто-нибудь ещё увидеть его, если бы они сейчас были здесь. «Спасибо тебе, спасибо огромное. Я никогда не думала... Что я могу сделать? Есть ли что-то?» Вы могли бы обнять меня ещё раз, — думает он. Это было приятно, удивительно тепло. Но, кажется, она не в том состоянии, чтобы сделать это, она уже наполовину ушла. Так что, может быть... Может быть. «Эм, вообще-то, вы могли бы, хм...» Чёрт возьми, Клаус, давай. «Если увидите одного парня, вот такого роста, в дурацком пиджаке. Вероятно, в какой-нибудь вечной библиотеке или другом подобающе убогом месте, по имени, эм... Бен? Передайте ему мой земной привет и...»,—он делает паузу. Что ещё ему сказать? В прошлый раз у него был довольно длинный список. Ах да. «Скажите, что он должен мне 5 долларов». Он едва сдерживает фырканье. Это заденет ублюдка. «Скажите ему... Пятый до сих пор не снял униформу. Те же носки, та же рубашка — ничего не изменилось». Он не лжёт. Прошла неделя, и у маленького чудаковатого старика было столько возможностей переодеться, но он каждый раз отказывался от джинсов. «Скажите ему, что я был прав, — фыркает Клаус снова, — скажите ему это. Скажите, что Клаус сказал, что он был прав». Если Мария и смущена, она не показывает этого. «Конечно, конечно». Есть ли у него ещё что-нибудь? Вроде нет. Всегда есть следующий раз... Хм... Не сейчас. «Да, передайте ему это от меня? Если увидите?» Мария кивает : «Всё, что угодно, абсолютно всё». Она поправляет то, что осталось от её одежды, затем волосы. С последней, тёплой улыбкой она говорит:  «До свидания, молодой человек. Берегите себя!» Она мерцает. Она уплывает. Клаус остаётся один на улице. Он всё ещё чувствует её хватку на своих руках, но в груди ничего нет. Поздний ночной ветерок треплет его волосы, и он выдыхает. Он бросает последний взгляд на «La Riviera», прежде чем завернуть за угол. Клаус решает, что он должен быть более расстроен тем, что это второй друг, которого он завёл за четыре дня, и оба свалили в загробный мир при первой же возможности. Он, вероятно, должен быть оскорблён. Но он не оскорблён. Вместо этого он размышляет, любил ли Бен мексиканскую еду и могут ли мёртвые достать её по ту сторону. Наверное, могут, конечно. Какой смысл в рае, если там нет «ешь сколько хочешь»? По пути домой его походка слегка пружинит, он скользит по тротуарным плитам и волочит руки по невысоким стенам. Клаус делает мысленную пометку, чтобы заглянуть сюда снова. Бобби и правда умеет готовить.