Холод фиолетовых сапфиров

      День, как и полагал Фёдор, прошел возмутительно плохо. Это было очевидно еще с утра, когда он принял решение послать все к чертям и повесить полотенце не на последний крючок, а на тот, что был рядом. Достоевский прекрасно знал, что если так сделает, то всё может просто отвратительно закончиться для него. Да, какой-то частью себя он осознавал, что это просто бред и невроз, а другая часть кричала, что ничего просто так не бывает, умоляла поменять расположение махрового куска ткани, перевесить туда, где ему самое место. Но Фёдор этого не сделал. И сейчас, стоя над раковиной и пытаясь остановить кровь, текущую из носа, он через зеркало ненавистно смотрит то на несчастное полотенце, то в свои глаза, в которых читается виновность не только перед самим собой.        Гоголь устало трет переносицу, доставая пистолет из кобуры на груди и кидая его на белые простыни. За окном уже темно, а в квартире Фёдора ужасно холодно. Слишком сильно хочется просто уткнуться носом в эти идеально разглаженные чистые простыни, от которых приятно тянет ледяной свежестью, и уснуть. Адреналин из крови давно уже выветрился, хоть и оставил после себя лёгкую дрожь на кончиках пальцев. Но Коля волнуется далеко не за себя, а за своего босса, который чересчур давно закрылся в ванной, включив воду.       Квартира Достоевского выглядит пустовато. Она светлая и просторная, но кажется необжитой, стерильной. Больше всего внимание привлекает массивный книжный шкаф из темного дерева, расположившийся у стены. Именно в нём находится все, что только может понадобиться хозяину дома. Документы, книги, какие-то блокноты и торчащие из них вырванные бумажки. На одной из полок стоит небольшая статуэтка в виде странного животного из, вроде как, японской мифологии – подарок от одного из подчинённых. Стоит она не ровно, а повернутой в определённую сторону на несколько градусов, потому что это необходимо. Так сказал Фёдор, когда Николай спрашивал.       Гоголь вздыхает томно, переводя тяжелый взгляд куда-то к окну, чтоб оказаться загипнотизированным тихим танцем метели. Сегодня Крысы были на грани провала, но, слава Фёдору, все разрешилось в последний момент. Достоевский, как и следовало боссу, спас всех своих подчинённых, и каждый из них был рад – кроме самого босса. Он совершенно не был похож на человека, чувствовавшего радость или хотя бы прохладное облегчение. Монотонный шум текущей воды и волшебные сказки невесомых снежинок убаюкивают, веки становятся всё тяжелее, а тело слабеет.       Резкий острый звук разбивающегося стекла отрезвляет, вышвыривая сонливость в ближайший к окну сугроб. Николай моментально срывается с места, метнувшись к закрытой двери и активно дергая ручку. Гоголь уже готов выбивать дверь, но этого не требуется. Замок тихо щелкает, а дверь мягко открывается. Фёдор отходит, давая возможность зайти в комнату, но для беглого осмотра обстановки это и не нужно. В раковине, мокрое, окровавленное и скомканное, валяется то самое полотенце – виновник и главный герой одной из обсессий Федора, а на нем крупные куски разбитого зеркала. Николай судорожно начинает искать орудие преступления, но хватает пары секунд, чтобы сообразить. По худой руке Достоевского, сжимающейся в слабый дрожащий кулак, крупными каплями стекает бордовая кровь, образуя небольшую лужу под ногами. В лавандовых глазах, как и всегда, пустота и безразличие, однако тяжелое дыхание выдаёт истинные эмоции Федора. Его верхняя бледная губа и впалые щеки тоже вымазаны алым. Гоголь ошарашенно коротко выдыхает, подавляя в себе желание кричать и ругаться, к чему Достоевский вполне готов. Но вместо привычного громкого театра только крепкие, но такие нежные и теплые объятия.       – Что происходит? – шепчет Николай, жмурясь и утопая в ярком железном запахе крови.       – Ты и сам знаешь, – выдыхает Федор, опуская взгляд, чтоб получше рассмотреть медленно пачкающуюся голубоватую плитку. – Сегодняшние проблемы – моя вина. Николай, разумеется, прекрасно все понимает, но решает оставить комментарии при себе, хоть и очень хочется сказать, что ни полотенце, ни зеркало не заслужили такой казни. Гоголь покидает комнату на несколько мгновений, но Достоевский не двигается с места. Он продолжает разглядывать пятно на полу, размышляя о чем-то своем. И даже тогда, когда Николай возвращается, когда обрабатывает жгучие раны на костяшках, когда вытирает красное с лица, когда усаживает в ванну, Федор молчит и смотрит куда-то сквозь, совершенно не вслушиваясь в слова Николая, которые кажутся сейчас белым шумом.       Подавленность и вина не хотят пачкать солью глаза, остаются мерзостью на корне языка, побуждая часто сглатывать и моргать, чтоб было не так сухо. Все это - его вина, вина Федора. А Федор никогда не позволяет и не прощает себе ошибок, его планы всегда чисты и идеальны. Тяжелый крупный ком в горле неприятно тянет, заставляет кашлять песком, выплёвывать песчинки, снова сглатывать. Осевший грузом железный запах крови ещё больше убаюкивает, перед глазами туман, который спешно сгущается. И шум. Шум воды, обеспокоенный голос Николая. Хочется спать.