Холод фиолетовых сапфиров

      Красно-розовая сумеречная нега устало сползала на Йокогаму, пробуждая в окнах жилых комплексов бабочки холодных и тёплых лампочек. Ближе к концу дня просыпался ночной мир портового города, который так не нравился Достоевскому. Если эсперы казались ему главным злом, то уличные хулиганы и высокий уровень преступности были вторым делом, пусть и не менее важным. Но здесь, в Японии, было спокойнее, чем на родине, где угрюмый процент преступлений был обласкан низким уровнем жизни и процветающей безработицей. Мысли об этом вгоняли в тоску, поэтому пришлось отвлечься от пурпурного неба и допить уже остывший чай, который сладко пах лесными ягодами и цедрой апельсина.       На соседнем стуле сидел Николай, он рассказывал что-то очень увлечённо, ярко жестикулировал и кидался театральными гримасами, которые разбивались о незаинтересованный холод вечно уставшего взгляда. Похоже, что Федор с большим удовольствием разглядывал замысловатый узор на чашке, нежели слушал своего подчиненного. Периоды мании Николая сводили Федора с ума, но он все равно профессионально изображал из себя незаинтересованность, стараясь избегать зрительных контактов, а разговор поддерживал весьма односложно. Да и не нужен был Гоголю собеседник, ведь его разговоры обо всем и ни о чем занимали массу времени. Единственное, что правда сдавливало нутро Николая, это отсутствие всякого внимания со стороны возлюбленного. Хоть Николай и понимал прекрасно, что это нормальная для Федора реакция, но что-то отвратительно скребло под ржавой клеткой рёбер и отдавало в уши колокольным звоном безнадеги.       Пустая фарфоровая чашка тихо скользит по стеклянной поверхности стола ближе к небольшому цветастому чайнику, а внимание Федора сосредотачивается на моргнувшем экране телефона. Федор отвечает на звонок, отвернувшись обратно к окну. В мертвенных лавандовых глазах отражается розовато-пламенная дымка заката и белизна покрывающего крыши мокрого порошка. Полумрак уверенной кошкой крадется по кухне. Теперь особенно выделялся полупрозрачный белесый пар, поднимающийся из чашки, что вновь наполнилась ароматным напитком. Звонок был коротким, но, Николай догадывается, очень содержательным. Федор откладывает телефон и поворачивается, легко подхватывая хрупкий фарфор. Черный чай всегда казался Достоевскому более приятным, чем повсеместно распространенный в Японии зеленый. Горячая ароматная жидкость заполняла легкие, обволакивала и грела, дарила какой-то особенный уют, отталкивала беспокойство и тревогу. Федор знал, что если пить ягодный чай по вторникам, то весь следующий день пройдет по плану. И знал, что если исключить воскресный жасминовый, то вся последующая неделя окажется переполненной неожиданными неприятностями. Федор настолько глубоко погрузился в мысли о правильности составленного им графика чаепитий, что не сразу обратил внимание на необычный меловый суховатый привкус напитка. Пришлось пристально вглядываться в дно чашки, чтоб заметить странный налет. Фиалковые глаза скользят по светлой фигуре Николая, чтоб встретиться с явно выжидающим чего-то взглядом разноцветных глаз. Тонкие губы привычно растягивались в странной безумной улыбке, которую Федору никак не удавалось истолковать верно.       – Что это? – короткий выдох. Ответ на вопрос очевиден, но было очень интересно послушать, что скажет этот засранец.       – Волшебная таблеточка. Ты же понимаешь мое состояние, Федь. Я не могу иначе заставить тебя обратить на себя внимание. Я так мучаюсь от твоего безразличия! – театрально тянет Гоголь, укладывая голову на прохладную поверхность стола, позволяя светлой косе безвольно растянуться по стеклу.       – Хорошо, – безразлично откликается Федор, делая еще глоток. Какая теперь разница? В любом случае, чайный ритуал обязан быть законченным, иначе среда будет испорчена с самого утра. И Николай это знал, поэтому и воспользовался возможностью. Этого и следовало ожидать, ведь в маниакальных эпизодах Коля считал нормальным посягать на личное пространство Федора, забирая драгоценное время, которое можно было бы провести за работой. Когда-нибудь наказание непременно настигнет Гоголя, но не сейчас, когда он был важной частью грандиозных планов.       Достоевский смотрит на настенные часы, чтоб понять, сколько примерно времени у него есть до начала работы таблетки. Радовало, что он успеет допить чай.       С чистой чашки, оставленной у раковины, медленно скатывались холодеющие капли. Влажная рука Николая легла на босую ногу, которая упиралась в его плечо. Сидеть на ледяном твердом паркете не так уж и удобно, но все это быстро отходило на второй план, когда требовательные красивые пальцы изящной ноги Федора, сидящего на стуле напротив Николая, проходили по шее вниз, оставляя за собой волну колких мурашек. Николай прижался щекой к прохладной коже и прикрыл глаза.       – Я крайне тобой не доволен, – жесткий металлический голос чеканит каждое слово, скрываясь в легком полувздохе в конце фразы. Федор выглядит очень эротично в последних лучах солнца, сверкая глазами цвета сирени и румянцем вожделения, что осторожно трогал бледные щеки. Его влажные губы слегка приоткрыты – дышать уже тяжело, легкие неприятно сжимаются невидимыми тисками белой таблетки, осевшей на языке ягодно-фруктовым мелом. Федор медленно убирает ногу и наклоняется к лицу Николая, с нажимом проводя по щеке, касаясь контура жаждущих губ. Гоголь послушно приоткрывает рот, позволяя большому пальцу Достоевского проникнуть внутрь, провести по остроте зубов и нажать на влажный горячий язык.       – Ты ведешь себя невыносимо. Твои выходки мне уже надоели, – фиолетовый сапфир глаз сталкивается с полным неподчинением безумной улыбки. Гоголь жаждет свободы, но так податливо становится на колени, радуется каждому слову, пусть даже безразличному или укоряющему. Шершавый язык пачкает слюной палец, проходит до ладони. Николай выпускает изо рта один палец, чтоб влажно скользнуть по остальным, показывая свою покорность и готовность к подчинению. Федор смотрит на это представление с удовольствием, но все равно не видит полной капитуляции перед собой. В разноцветных глазах слишком много свободы. Федор убирает руку от чужих губ, размазывая слюну по щеке.       – Я не знаю, как иначе добиться твоего внимания, – признается Николай, кося взгляд на пальцы, ласкающие щеку. – Ты ведь нуждаешься во мне сейчас. А я нуждаюсь в тебе всегда. Жестоко с твоей стороны не замечать..       – У меня нет на это времени, - резко и холодно обрывает Федор, грубо дернув чужой подбородок. И правда, у него действительно не было времени на все эти прелести любви или отношений. Голова Достоевского постоянно была занята абсолютно другими мыслями, терабайтами информации и многоуровневыми планами. Он умудрялся держать в голове одновременно до ужаса огромное количество данных, словно дорогой современный компьютер. А Гоголь в этой идеальной системе, где все было разложено по полочкам, оказался ядом или вирусом. Он появился неожиданно, обошел любую защиту, вцепился в самую важную микросхему жадным руками. Избавиться от этой вредоносной программы не представлялось возможным.       Гоголь красивый. Нет, Федор всегда это видел, но почти никогда не придавал значения. А сейчас, когда сознание и весь мир сузились до этой комнаты, в которой есть только двое, особенная красота Николая как будто бы расцветает редким зимним цветком. Слишком красив, чтоб требовать свободы. Достаточно силен, чтоб ее получить, но слаб перед тяжким бременем влюбленности в абсолютное безразличие фиолетовых сапфиров. И Федор рад бы закончить их общий ад одним прикосновением, но Николай играет очень важную роль в создании идеального мира. Или Федор только оправдывает собственную привязанность к этому безумцу такими словами? Сложно оставаться равнодушным перед Николаем – его живая харизма не позволит – пусть это и сложно признавать.       Федор коротко выдыхает и встает со стула, отпихивая его ногой подальше, чтоб присесть на чужие бедра и рывком опустить Николая спиной на пол, заставляя удариться лопатками. Боль в такие моменты меркнет и рассыпается в несуществующее. Остатки малинового заката тянутся по белизне кожи Федора, когда он расстегивает пуговицы на своей рубашке, нарочито медленно и с явной издевкой. Он попал в ловушку обстоятельств, но даже в ней он будет вести себя как хозяин.       - Я убью тебя, если ты сделаешь так еще раз.       Николай не боится и не верит в эти слова, он улыбается, кладет руки на худые бедра и любовно сжимает их. Федор опускается к чужим губам и целует требовательно, продолжая расстегивать пуговицы. Губы Гоголя всегда такие мягкие, а его поцелуи чувственные и одновременно откровенные. Федор чувствует, как бьется собственное сердце, как удары с каждой секундой становятся быстрее, выдавая накрывшее его тягучее возбуждение.       На тонкой шее Николая очень быстро расцветают бутоны багровых укусов и рассыпаются сиреневые лепестки засосов. Федор раздражен сложившимися обстоятельствами, и выдает его не мимика, а поведение. Он резок и груб, пусть и жадно тянется к любой ласке со стороны Николая и нехарактерно для себя плавно виляет бедрами, отдаваясь во власть волшебной таблетки.       Одежда беспорядком укрывает холодный паркет кухни, и Достоевский касается ладонью этого холода, чтобы немного остудиться. «Я убью тебя», горячо шепчет в шею Федор, насаживаясь на чужие пальцы. Сейчас Николай улыбается, отдает всего себя моменту, не упускает возможности коснуться там, где Федору хочется больше всего, хотя так было отнюдь не всегда.       Было раннее молчаливое утро, когда Федор решил проведать Николая. В небольшой квартире Гоголя нараспашку была открыта дверь на балкон. Она впускала зимний холод и обжигающие резные снежинки, которые не успевали превращаться в сугроб, растекались ледяной лужей. Полупрозрачные светлые занавески, почему-то перепачканные багровыми каплями, подчинялись сильной руке ветра, танцуя вместе с ним никому не ведомый танец.       Свет в ванной был желтый и тусклый, он навевал Гоголю воспоминания об угрюмой бесцветной родине. О той самой ванной комнате, в которой Достоевский когда-то впервые пытался помочь наглотавшемуся таблеток Николаю. Крохотной, обшарпанной и полусгнившей. Отвалившиеся куски плитки болезненного цвета вместе с крошкой побелки, ржавчина, вечный запах сырости, плесень на потолке и нескончаемая тоска. Когда-то Гоголь даже нарисовал на зеркале помадой улыбающуюся рожицу, чтобы показать Достоевскому, что он в полном порядке. Но через пару мгновений эта несмешная шутка довела его до самой настоящей истерики. Федор никогда не был силен в эмоциональной поддержке, но всегда умудрялся вытаскивать Николая из депрессивных застоев. В тот раз он нарисовал той сломанной в припадке помадой улыбку на своем лице и долго-долго целовал Гоголя, убеждая его в том, что таким образом передаёт счастье. Это было так глупо и невинно, что заставило Николая улыбнуться.       Горячие капли вернули его в реальность. Они стекали по пепельным волосам, по снежно-белому бездушному лицу, по кричащим болью порезам на запястьях. Вода смывала грязь и кровь с тела, но не смывала пятен самобичевания и вины с души. Николай молчал. Федор, который только что смыл ароматную пену со светлых волос, тоже молчал.       Со временем в квартире стало теплее. Федор даже смог покормить Николая, не давая ему случайно проститься с жизнью от голода. Голод Николай предпочитал старательно игнорировать.       - Если ты ничего ко мне не чувствуешь, то зачем каждый раз спасаешь?       Достоевский аккуратно вел мягкой расческой по сухим волосам. Если обычно они сияли серебром, то в такие моменты становились тусклыми и безжизненными, как и сам Николай.       - Ты – важная часть моей жизни, - спокойно, но холодно отвечал Федор. И Николаю вполне достаточно было этих слов, хоть он и знал, что Федор имеет в виду далеко не любовь, но холодный расчет. Знал и продолжал придумывать себе их романтическую историю со счастливым концом. Верил, что однажды Федор оттает. Верил, что когда-нибудь в будущем обязательно увидит в мертвенных глазах горячую искру. Понимал, что все это просто самообман, и разноцветные глаза резала соль, а сердце сжималось нещадно. Хотелось кричать, но он молча опускал голову, роняя горячие слезы.       Он опять обещал себе улыбаться. Улыбаться, во что бы то ни стало. И он будет улыбаться до тех пор, пока его любовь, его Бог, будет рядом с ним.       Гоголь уверен, что Федор до ужаса элегантный в своей болезненной худобе. Его спина напряжена так сильно, словно он хочет скорее отпрянуть от Николая, который придерживает его за шею сзади, подтягивая к себе и не позволяя отодвинуться. Второй же рукой Николай сжимает бледное бедро, уничтожая последнюю возможность Федора контролировать ситуацию. Достоевский никак не может понять, как руки беспощадного убийцы могут быть такими нежными и касаться так восхитительно. И он не знает, почему с каждым последующим толчком ему становится все приятнее забывать о собственной зацикленности на контроле, позволять Николаю делать так, как хочет он. Николай же, принимая эту мимолетную власть, каждый раз изо всех сил старается делать все, чтоб растопить ледяное сердце. Легко проводит по влажной горячей коже шеи, зарывается длинными пальцами в темные, пахнущие холодом волосы на затылке, и Федор успевает приподнять голову, слабея от чувственных поцелуев, скользящих от уха вниз по шее.       В моменты близости анемично-бледные щеки Федора трогает розовая кисть румянца. Федору непередаваемо жарко, но он не в силах опустить руки с сильных плеч Николая и коснуться прохлады пола. Все, на что он способен, — это прикрыть дрожащими пальцами чуть покрасневшие влажные губы Гоголя, что горячо и так близко нашептывают слова, которые Федор никак не может разобрать.       Повисшую тишину разрывает Гоголь, собирающий с пола вещи. В комнате давно уже стало темно, лишь уличные фонари и свет из квартир соседних домов позволяют разглядеть сидящую на подоконнике худую фигуру, которую обволакивает горький дым.       - И давно ты начал курить? Федор ничего не отвечает. Молчит он и дальше, когда Николай накидывает на его плечи рубашку. Гоголь нервно сглатывает, сжимая пальцы на вороте рубашки.       - Я знаю, что твой японский дружок заходил несколько раз на этой неделе. Что ему было нужно от тебя? - продолжает Гоголь, стараясь звучать спокойно. В то время как Федор смотрит куда-то вглубь сияющей разноцветными огнями улицы, Николай настойчиво сверлит взглядом темную макушку. Тишина сейчас явно не была уместна. Николай чувствует, как сердце пропускает пару ударов и ускоряется в разы. В животе уже вяжется узел из колючей проволоки, готовый вот-вот начать вспарывать тело изнутри.       - Что ему было нужно? – на глубоком выдохе тихо повторяет Николай, всеми силами сдерживая подступающую ярость, сжавшую сердце в кулак. Федор лишь делает очередную долгую затяжку. Эта тишина стреляет Гоголю в висок, выражение его лица вмиг меняется.       - Ответь! – вскрикивает он, хватая руку Достоевского с сигаретой и рывком разворачивая к себе.       Но Федор молчит. Совершенно не реагирует, как и всегда. Он не выглядит напуганным или грустным, не выглядит так, словно озадачен. Его лицо не выражает абсолютно ничего, а мертвенные глаза потухли и в них отражается только темнота кухни. Николай крепко сжимает тонкое запястье, глядя в эти глаза. Глаза, в которых он все еще хочет увидеть ту самую искру.       - Мне больно, - Федор дергает рукой в попытке вырваться, но не выходит. Только горячий пепел обжигает Николая, но он не обращает на это внимания, продолжает вглядываться в «зеркало души» бездушного вампира. Федор снова двигает рукой, и это помогает Гоголю очнуться, ослабить хватку. Его будто переключает. Он начинает судорожно извиняться, тянется, чтоб коснуться губами проступающих красных пятен на руке, но получает только хлесткую пощечину.       - Уходи.