Холод фиолетовых сапфиров

      Полиграфический блистер холодный. Сложно выдавить последнюю таблетку дрожащими, испачканными в красном пальцами. Пустая пластинка падает на снег, а Николай садится рядом, откидывает голову и прижимается спиной к железной горке на детской площадке. Вытирает ледяными пальцами кровь с лица, сжимает челюсть. Небо ржавое и грязное, оно вызывает лишь отвращение. Только по ночам эта страна окрашивается хоть в какие-то краски, перестает быть однотонно серой. Желтый свет фонарей, белизна снега и красные капли на нем. Разве можно быть счастливым, если тебя окружает тоскливая безнадежная серость?       Николай раньше думал, что любовь уж точно окрасит его жизнь ярким огнем страсти, но столкнулся только с меловым привкусом таблеток, а розовые очки залились кровью.       На небе ни одной звезды, только бесконечно тянется безобразная дымка. В этом дворе не бывает тихо. Николай слышит голоса: женские хрипнут от истерик, мужские оглушают руганью, а детские заходятся на весь район плачем. Где-то что-то ломается, кого-то избивают. Бьются стекла бутылок, воняющих спиртом, трескается дерево мебели, истошные крики рассыпаются в тихие всхлипывания. Эти звуки давят, угрожают вот-вот взорвать голову Гоголя, за которую он хватается руками, прикрывая уши и зарываясь пальцами во влажные от снега волосы.       Гоголь только что убил человека. Убил человека на глазах у других людей, которые все это видели. Они умоляли остановиться, но Николай никак не мог вспомнить значение слова "контроль". Наружу рвалась целая буря эмоций, била беспощадным кулаком по легким. Глаза будто застлала тяжелая пелена, и Николай не слышал ничего, кроме биения собственного сердца, которое угрожало пробить ребра и вырваться наружу. Адреналиновая энергия разбегалась по венам, в висках ярко пульсировало, даже первые пятна крови не привели его в чувства. Остановился Гоголь лишь тогда, когда увидел, во что превратилось лицо этого человека. Николай так много раз ударил его головой об пол, что опознать жертву стало бы сложно. Теперь это лицо выглядело уродливой кровавой маской из мяса. И рыдания женщин разорвал истеричный смех убийцы. Он не понимал, как нужно реагировать, но страха не было. В животе кипело воодушевление. Николай знал, что никто не приедет. Никто не спасет этих людей, ведь всем наплевать.       И теперь Гоголь сидит, перепачканный кровью, во дворе того дома, где только что убил человека. Смотрит, как двое мужчин в форме избивают дубинками какого-то парня, который клянется матерью, что наркотики, которые нашли в его кармане, не принадлежат ему. На лицах мужчин угадывается затаенная радость мучителей, они упиваются властью, наслаждаются собственной безнаказанностью, пока несчастный парень истошно кричит и рыдает.       Если это служители закона, то разве же Николай сделал что-то плохое? Границы моральных норм размываются и плывут перед глазами. Эти двое прекрасно видели окровавленного убийцу, но не обратили никакого внимания. Тело Гоголя кричит о том, что он только что участвовал в драке, но никто даже не подошел поинтересоваться, в порядке ли он. В порядке ли тот, с кем он дрался.       Этот мир сгнил. В нем деньги ценятся выше человеческой жизни. И ничто не сможет изменить его, поэтому остается только играть по установленным правилам, засунув свое острое чувство справедливости куда-нибудь подальше.       Остатки адреналина медленно испаряются. Николай встает с земли с трудом, придерживаясь за лестницу горки. В этом дворе есть детская горка? Но разве этот двор подходит для того, чтоб тут жили дети? Разве это справедливо? Никто не заслуживает такой жизни, так кажется Николаю. И он прижимается лбом ко льду лестницы, жмурясь. Он не в состоянии сдержать поток горьких слез. Все тело ломит, оно не было готово к таким нагрузкам. «Разве же дети выбирали, разве хотели рождаться там, где происходят такие чудовищные вещи?»       Гоголь слышит детский крик и поднимает голову. Прямо на первом этаже, недалеко от места, где стоят те самые служители закона, отец избивает маленького мальчика. Его крик переплетается со смехом мужчин, звуки ударов дубинками сливаются с хлесткими ударами ремня. У Николая сдавливает горло, а слезы засыхают на холодных щеках. Ужас снова стреляет автоматной очередью и рвет сердце на части. Николай не выдерживает и срывается с места, но не для того, чтобы помочь, он ведь только что убил человека, а чтобы поскорее покинуть это отвратительное место, пробежать через обшарпанную арку и оказаться на длинной улице.       Здесь намного тише и светлее, чем во дворе, но это не приносит облегчения и не заставляет чувствовать себя в безопасности. Николай уверен, что на родине он никогда не будет в безопасности. Если он смог так просто убить человека без последствий, то разве же это не значит, что с ним в любой момент может произойти то же самое? Он даже не знал этого мужчину. Несколькими часами ранее Гоголь серьезно поругался с Достоевским и был не в себе. Если Федор всегда оставался незаинтересованным и холодным, то Николай никогда не стеснялся показывать свои эмоции. Однако он не был готов причинять боль любимому человеку, поэтому позорно сбежал, так и не закончив спор. И слонялся по незнакомым улицам города до тех пор, пока не набрел на этот двор. Из подъезда выбежала маленькая девочка, умолявшая помочь ее маме, и Гоголь пошел за ней. Увиденное в квартире оторвало чеку и засунуло гранату внутрь и без того рвущегося шара самообладания.       Заслуживал ли этот человек смерти? Может да, а может и нет. Гоголь никак не может решить этого для себя. Однако сейчас нормотимики* успокоили Николая настолько, что он просто не хочет думать о произошедшем.       - Эй, ты, - слышится откуда-то сзади. – Такой сладенький мальчик ходит по ночам один. Не боишься, что тебя затянут в подворотню и изнасилуют? Или ты только этого и добиваешься, а?       Поначалу Николай просто собирался проигнорировать голос, но незнакомец, недовольный тем, что его не замечают, начинает досаждать. Он невнятно говорит что-то о том, что Гоголь уж очень похож на юношу, который любит мужчин и женские наряды. Тянет за руки, хватает за плечи, сжимает и трясет, норовя разорвать одежду и вжать в угол темного двора. От этого ублюдка разит алкоголем, и его не смущает даже перепачканное кровью лицо. Николай слишком ослаблен таблеткой и недавними событиями, чтобы дать отпор или хотя бы вырваться. Положение с каждой секундой становится все хуже, а пьяница все смелее. Гоголь чувствует лениво нарастающий страх. Из-за психотропного даже сильные эмоции притупляются в разы. На кончиках пальцев вновь начинает искриться адреналин, но этого недостаточно для того, чтоб оказать сопротивление огромной туше, желающей прижать худое тело к ближайшей кирпичной стенке. Воздуха в легких снова не хватает, Гоголь давится его остатками. Страх подкрадывается тяжелым комом через живот к горлу.       Закон и мораль шепчут на ухо Николая, что убивать – плохо, но разве такие люди заслуживают жизни?       Вонючее грязное тело замертво падает, чудом не придавив Николая к земле.       - Пойдем домой.       Даже в мерзком желтом свете уличных ламп фиолетовые сапфиры выглядят по-королевски и вызывают в Николае только всепоглощающее восхищение. Федор только что убил человека. И даже не изменился в лице. Словно знал наверняка, словно не сомневался ни секунды.       Тогда Гоголь и понял, что Достоевский точно знает, что есть зло. И поклялся себе, что сделает все, чтоб помочь своему Богу создать идеальный мир.